Латинские королевства. Трилогия (СИ) - Рюриков Алексей Юрьевич - Страница 114

Его сторонники в городе «возмутили народ против латинской общины, обвиняя тех, что держат-де сторону протосеваста и кесарини и по этой причине враждебны ромеям», чего, отметим, до подхода Андроника не происходило. Раскачанная чернь начала громить лавки иностранцев, на волне беспорядков люди мятежника открыли ворота. Первой в столицу вошла личная дружина наместника Пафлагонии, ударившая по европейским кварталам, располагавшимся по древнему обычаю, обособленно на восточном берегу Златого рога. А потом начались резня и грабеж. Как отмечал греческий, негативно настроенный к латинянам хронист, «пафлагонцы в своей бездумной дерзости истребили большое зло посредством другого зла; войдя в столицу, они набросились на латинян в союзе с другими бунтарями, и обошлись с ними самым жестоким образом».

Франкский летописец упомянул, что информация утекала и к европейцам, некоторые сумели спастись, а кое-кто даже с имуществом — «наши были предупреждены кем-то, кто знал о заговоре и на сорока четырех галерах, которые находились в порту, убежали от греков; другие, поместив на корабли, все свое хозяйство, избегли смертельной опасности». Оставшихся греки не пощадили, «ворвались в ту часть города, которую населяли наши, и остаток народа, который, когда другие уходили, либо не захотел, либо не смог бежать, буйствуя, перебили мечами». Естественно, купцы сопротивлялись, «кто был в состоянии взяться за оружие — сделали победу врагов небескровной», но нападавших было подавляющее большинство.

Повышенную даже на тогдашнем фоне жестокость погрома, отмечают все, включая греческих авторов: «много труда потребовалось бы для описания всех ужасов, что довелось тогда пережить латинянам; огонь, пожравший ту часть их имущества, что не была разграблена; пожары на море от огня, который ромеи низвергали на тех, что желали спастись на судах. Люди Андроника нападали не только на вооруженных противников, но и на тех, кто по слабости своей заслуживал снисхождения. Ибо и женщин, и маленьких детей они избивали мечом. Уже и это было ужасно, но всего ужаснее, когда железо разверзало материнское чрево и извергало плод его. Они вошли в церкви, к убежищу которых прибегали латиняне и вместе с ними сожгли дотла святые храмы. Монахам же и священникам первым причинили несправедливость, и тех, кого нашли, жестоко убили. Тогда же погиб святой человек из латинян, лишившийся жизни не просто так, а в полном священном облачении, которое надел для защиты от оружия, предполагая, что тогда разбойники постыдятся его тронуть».

В общем, резали всех, включая женщин, детей и священников, грабили и жгли, не разбирая лавку купца от церкви, а прибывшего по делам церковной дипломатии папского посланника, упомянутого в цитате кардинала Иоанна, обезглавили и голову привязали под хвост собаке. Поэтому тогдашнее мнение франков о ромеях, нельзя назвать необъективным — «нечестивый народ греков, порождения ехиднины, нравом подобные змее, пригретой на груди, и домовым мышам, отплатили злом своим соседям, ничего такого не заслужившим, ничего такого не боявшимся; тем, что отдавали им своих дочерей, внучек и сестер в жены и из-за долгого сожительства считали их своими родственниками».

Перерыв на разграбление франков, дал шанс императорской семье. Во дворце осознавали поражение, растерянность прекратил патриарх, прекрасно понимающий, что после появления в столице Андроника, ему если и жить, то в далеком монастыре в заточении, и то недолго. Как, впрочем, и императрице. Протосевасту жизнь вообще никак не светила, да и насчет василевса с супругой имелись большие сомнения. Потому Иосиф сын Виссариона твердо заявил, что с потерей Константинополя не потеряна Византия, хотя звучало это сильной натяжкой — как правило, именно так и происходило. И предложил бежать. Алексей Комнин остался во дворце, прикрывать отход. Патриарх и императрица с сыном и его женой отплыли под покровом ночи и анархии на небольшой галере, в стиле побегов молодого Андроника. Одновременно, отвлекая возможных наблюдателей, едва оправившийся от раны Юстиниан Айюбид вывел на прорыв небольшой отряд своих катафрактов, среди которых везли несколько закутанных в плащи фигур. Отряд прорвался в западном направлении, получил на хвост погоню, через два дня был настигнут и разбит. Юстиниан смог уйти и позже переправиться в азиатскую часть империи, к тому времени расколотой гражданской войной.

Протосеваст остался во дворце, а когда на следующий день дворец осадили части Андроника, гвардейская варяжская дружина, вяло посопротивлявшись, выдала регента мятежникам. Практично объяснив возмущенному финансисту, что нанималась защищать василевса — а его тут нету.

Ставший лидером партии василевса патриарх вывез коронованное семейство в Анатолию. Напуганная Мария Антиохийская требовала транзита дальше, в родную Антиохию к брату. Но риски плавания на небольшой галере выглядели сами по себе немалыми, а Иосиф I занял иную позицию. Эмиграция равнялась сдаче, вычеркивая Иосифа Благочестивого и Алексея II из игры. Оставаясь же в Византии, глава Восточной церкви сохранял статус мощной фигуры и мог выбирать из многих вариантов. Умный, хитрый и опытный патриарх обладал огромным влиянием в церкви еще до назначения на высший пост, занимая, как упоминалось, должность хартофилакса — заведующего патриаршей канцелярией, в чьи обязанности входил надзор за дисциплиной клира и наказания нарушителей. Его родственники уже в третьем поколении занимали высокие посты в армии и пользовались там огромным авторитетом. На данный момент, кроме Юстиниана, высокую должность командующего гарнизоном Милитены занимал еще один брат, Константин, а дукой (губернатором) пограничной с Киликией небольшой провинции Селевкия служил кузен, Георгий Вуно, сын покойного Льва Вуно, знаменитого воина мануиловых времен. Да и личных связей с высшими чинами азиатских провинций у Иосифа хватало, так что перспективы контрреволюции выглядели оптимистично. Кроме того, с ним был совершенно законный император, «чудом спасшийся из лап мятежника». Это и народу всегда нравится, а коль провидение не позволило Андронику захватить предшественника, значит, оно на стороне законной власти, разве нет?

Выждав несколько дней, Андроник триумфально вступил в Константинополь, обустроился во Влахернском дворце и начал вхождение во власть. В плюсе он имел верные части, лояльное население столицы, немалую часть казны, которую просто не успели никуда вывезти и бывшего главного финансиста империи, а по совместительству лидера императорской партии Алексея Комнина в темнице. Минусы, однако, тоже нашлись. Побег василевса и патриарха, автоматически лишил какой-либо легитимности вождя революции. Он, вообще-то, шел спасать императора от регентов и занимать их место, а не свергать законную власть. Отсутствие спасаемого сделало статус весьма неопределенным. Будь в наличии патриарх, вопрос решался бы коронацией, с объявлением предшественника мертвым или соправителем — дело техническое. Но патриарха не нашлось, отчего путь к короне затруднялся. Церковь в Византии являлась мощной и достаточно самостоятельной организацией. Даже для сильного и признанного василевса, смена главного клирика представлялась отнюдь непростой операцией. Ну а без традиционной церемонии, восхождение на трон выглядело слишком демонстративным самозванством. Проблему усугубляло отсутствие информации о судьбе беглецов. Что они ушли морем, установили без труда — вопрос был, где и когда они высадятся. И это заставляло действовать быстро.

Андроник прекрасно умел принимать решения в острых ситуациях. Он заключил перемирие с отсиживавшейся в Фессалониках Марией Комниной, чем привлек на свою сторону остававшихся в ее партии принцев и магнатов. А затем сделал ход конем: опубликовал «указ императора Алексея II» об отстранении от регентства матери и назначении Андроника регентом и наследником. Указ был утвержден надлежащей подписью протосеваста Алексея Комнина, который будучи выведен в цепях на ипподром, подтвердил подлинность документа и долго каялся перед массами за «измену, попытку из любви к латинству, вместе с патриархом Иосифом и вдовствующей императрицей, скрыть указ и захватить власть и убийство малолетнего василевса, когда последнее не вышло».