Год Людоеда. Время стрелять - Кожевников Пётр Валерьевич - Страница 25

25

— Вон, смотри ты, как лезет, свинья, прямо как залупа из штанов!

— Да у кого ж ты, тетя Тонна, такое видела? Мы-то, дуры стоеросовые, полагали, ты у нас еще целка! Хоть одна девственница на наш монастырь! — Бросова внимательно следила за продвижением пробки и, когда та с громким хлопком вылетела, закричала: — Бабах! И Ленского не стало!

Шампанское заклокотало. Антонина направила бутылку в сторону трех разнокалиберных фужеров, стоявших перед Махлаткиной, которая не успела избегнуть пенящейся струи, попавшей на ее платье.

— Куда ж ты льешь, прошмондовка?! — закричала Жанна и с опозданием закрылась руками. — Смотри, жопа, ты мой последний цивильный прикид обосрала!

— «Цивильный»! Ну ты, Жаннета, вообще артистка по жизни! Это надо же человеку такой наглости набраться, чтобы такую робу еще цивильным прикидом именовать! — Ремнева отпила пенящийся состав. — Ну, бля, шампунь! Сейчас глаза наружу выползут!

— Не свисти, тетя Тонна, напиток весьма достойный! А то во рту такой компост стоял, будто кошки насрали! Во как стреляет! — Зоя облизывала свои вывороченные от природы губы и часто моргала глазами из-за мелких, колких брызг, фонтанирующих из фужера. — Налетай — подешевело: было рубль, стало три!

— Фу ты, все выдула! — шумно выдохнула Махлаткина. — Весь хер до копейки!

— Слышь, подруга, я тебе сколько раз говорила: не вячь тем базаром, которого не разумеешь!

Фужер в крупных, опухших пальцах Антонины выглядел игрушечным, словно он был позаимствован из детского сервиза.

— За свои слова надо отвечать!

— А что тут за секрет, что за военная тайна? — Жанна удивленно расширила глаза. — Опять ты, Тонна, выступаешь со своими мудачествами!

— Ты, мать, и с этим словом будь поскромнее, — предостерегла Ремнева. — А секрет тут самый что ни на есть простой: попадешь ты, скажем, пусть даже случайно, в такую компанию, где люди серьезные да еще и в понятиях пребывают, и ляпнешь вот так чего-нибудь, не подумав, так они с тебя за твой базар спросят по самой суровой мере!

— Ну так ты, если знаешь, тогда и мне, сельской дуре, подскажи, что это выражение, к примеру, значит? — не сдавалась Махлаткина, прикуривая от свечи. — За счет твоей доброты и я, гляди, чутка умнее стану, и никакого пердоса со мной не приключится.

— Эх ты, дауниха имбецильная! — Антонина оторвала кусок от газеты, которой в их прошлую посиделку Бросова била мух, и отерла свое вспотевшее лицо. — Ну ладно, буду учить!

— Поучи ее, поучи, заодно и я ума-разума наберусь! — обрадовалась Бросова. — А то сколько лет живу, а таких простых вещей не знаю.

— Ладно вам, жабы, выкобениваться! Вы лучше слушайте да запоминайте! — Ремнева посмотрела на использованную ею газету, скомкала ее и положила в пепельницу. Газетный комок начал шуршать и разрастаться, стремясь к своей первоначальной форме. — Во-первых, это выражение, «весь хер до копейки», по-грамотному звучит иначе.

— Еще по одной за наших покойничков? — Зоя соизмерила содержимое бутылки, взяла ее двумя руками и начала разливать на всю компанию. — Слышь, Тонна, так, может быть, это другое выражение?

— Цыц, малявка! — рыкнула Антонина, наблюдая за процессом разлива. — Правильно как говорится: весь хер на копейки!

— Разменять, что ли? — Жанна взяла свой наполненный фужер, поднесла его близко к лицу и сморщилась. — Ух ты, как брызгами стреляет!

— А вот почти и угадала! Вроде дура дурой, а соображаешь, — одобрительно прогудела Ремнева. — А на копейки, или, как некоторые еще говорят, на пятаки, значит его разрезать, ну, нарубить, нашинковать так мелко-мелко.

— Ух ты! Да кому ж его так не жалко?! — сделала плаксивое выражение лица Бросова. — Мне бы сейчас хоть какой дали, я бы претензий не заявила! В нашем положении только в этом деле и утешение!

— Потерпи, потерпи, Мозоль, — Тоня положила руку подруге на голову и привлекла ее к своей выдающейся груди. — А тому жалко, кто мужика от смерти хочет спасти! Если, скажем, какой кобелина свой болт тебе в духовку сунет, а у тебя там вдруг клапан прорвет, ну ты и стравишь немного серева, так оно ему аккурат в канал забьется, а там пойдет по системе в виде тромба, поднимется к сердцу — и хана твоему жалечке!

— Да что ты говоришь?! Думаешь, с нами такого никогда не бывало? — Махлаткина прикурила вторую сигарету и закашлялась, продолжая тем не менее свою речь: — Да ты нас, тетя Тонна, я все больше убеждаюсь, просто не уважаешь! Обидеть хочешь, да? У нас клапаны в иной кон, как пулеметы, строчат, а никто из мужиков пока не умер. Вот так фокус, да?

— Значит, повезло вашим коблам! Да ну, едрена-зелена, вы меня, потаскухи, хоть дослушайте! — Ремнева машинально перебирала жидкие и сальные волосы на маленькой голове Бросовой, которая, кажется, задремала от этой неожиданной и, наверное, непривычной ласки. — Короче, болт от воздушного пузыря пухнет и мертвеет — кровь-то пережата! — и становится на манер баклажана.

— Вот это да! Ничего себе, такой подарок?! — Зоя оторвалась от подруги и выпрямилась. — И чего еще надо?

— Ай, дубина! Сердце-то, я тебе повторяю, воздух к себе постепенно подсасывает! — Тоня незлобно ущипнула Бросову за плечо. — Вот тут и надо хер рубить, чтобы мужик выжил. У врачей даже есть такая специальная машинка: ее в канал вводят — чик! — лезвия на четыре стороны разлетаются, и готово дело: мясная нарезка!

— Короче, одни хули-мули только и остаются! — Жанна беспомощно развела руки в стороны. — А какие же там копейки? Ну что ты нас все дуришь, фельдшер херов!

— Да хватит, бабы, нам этой херовой медицины! — неожиданно пронзительно закричала Зоя. — Давайте я вам лучше нашу отрядную песню спою, подтягивайте!

Милка — в горку, я — вдогонку, Думал, что воротится! На манде — большущий чирей, К доктору торопится!

Глава 9

ЛИЛОВЫЕ БЕРЕЗЫ

— Ну как там Коля с Петей? — спросил Борона Бориса, тяжело дышавшего после быстрой ходьбы, к которой он обратился по причине своего опоздания ко времени общей встречи возле площади Ленина. — Не сбежали еще наши сорванцы из больницы?

— Да они взяли в заложники главврача, но я с ними сумел договориться, и пока все обошлось без жертв! — Следов уселся на свое обычное место возле водителя, откуда он во время рейдов высматривал безнадзор. — А как вы, Федор Данилович, ребят у метро сегодня покормили? Много их туда набежало? Новеньких не заметили?

— Да, Боря, здесь по-прежнему очень оживленная точка, ребятни кучкуется не меньше, чем у «Приморской» или «Ломоносовской». Тут и вокзал, и метро, и рынки! Для безнадзора просто раздолье! Были и новенькие, я их записал, потом внесем с тобой в базу, — Борона выжал сцепление, нажал на педаль газа и направил микроавтобус в поток машин, мятущихся мимо усыпленной льдом Невы. — Соня, Стас, вы как там, нормально устроились? Кстати, там кое-что осталось от детской кормежки, хотите поесть? Все свежее, не отравитесь!

— Спасибо, Федя, пока ничего не хочется, — отозвалась Морошкина. — Если ты не против, я окошко слегка приоткрою и немного покурю?

— Очень хорошее выражение: «Немного покурю», — заметил Весовой. — А что это значит — «немного»? Это вообще сколько: сигарету, две? Ладно, Соня, кури-кури, не комплексуй, тут все свои!

— Федор Данилович, можно мне вам задать один вопрос? — поинтересовался Следов. — Ну один, вполне приличный?

— Нет, приличный нельзя! — Борона резко затормозил, пропуская подрезавшую ему путь холеную иномарку. — Что делает, злодей, а? Так же, наверное, и под Артура клоповские братки подставились? Ну тех-то бойцов уже Господь прибрал, а эти, наверное, считают, что им все нипочем! Так о чем ты, Боря, собирался меня спросить?

— Ну ладно, если вы так хотите, задам вам неприличный вопрос: скажите, а вы главврача больницы правда хорошо знаете? — Следов прищурился и вытянул шею в сторону набережной, где, возможно, ему померещился терпящий бедствие подросток. — Тьфу ты, там столб стоит, а мне вдруг показалось, что это паренек!