Судебная петля. Секретная история политических процессов на Западе - Черняк Ефим Борисович - Страница 100

В 60-х годах XVIII в. громкий резонанс приобрело «дело Уилкса» — члена английской палаты общин, выступавшего против попыток усиления влияния короны. В 1762 г. в своей газете «Северный британец» Уилкс подверг критике тронную речь, за что с согласия олигархического парламента был брошен в тюрьму по обвинению в «безнравственности». При переизбрании палата общин отказалась принять его в свой состав. «Дело Уилкса», ставшее начальным этапом длительной борьбы либеральной буржуазии за парламентскую реформу, было вместе с тем отражением резкого роста народного недовольства[397]. На последующих этапах борьбы за реформу, когда она приобрела массовый характер, правящие круги не раз организовывали шумные процессы против руководителей демократического движения по обвинению их в государственной измене (в 1794 г. — против Томаса Гарди, в 1819 г. — против Г. Гента и др.). Это была одна из разновидностей процессов против революционеров, проходивших во всех странах Европы и Америки[398].

Острая внутриполитическая борьба в Англии привела к знаменитому процессу Уоррена Хейстингса, генерал-губернатора британских владений в Индии, превзошедшего своих предшественников в разграблении этой богатейшей колонии. По возвращении в Англию Хейстингс по настоянию его врагов — лидеров партии вигов Э. Берка, Р. Шериана, Ф. Фреициса был предай суду палаты лордов за служебные злоупотребления. Процесс растянулся на Шлет и закончился в 1795 г. оправданием подсудимого. А главное — «крайностями», за которые пытались осудить Хейстингса, совершенно затушевывался тот узаконенный колониальный грабеж Индии, который продолжался столетиями — и до, и после процесса бывшего генерал-губернатора. После смерти Хейстингс был похоронен в Вестминстерском аббатстве, где покоится прах великих англичан. В нашем столетии консервативная историография стала открыто превозносить Хейстингса, якобы стремившегося «править Индией ради самих индусов»[399]. Процесс Хейстингса давно уже объявлен «жестокой несправедливостью», «пародией на правосудие»[400], причем, конечно, не за то, что обвиняемый был оправдай, а за самый факт суда над генерал-губернатором. «Потомство очистило его имя от клеветы вигов»[401], — писал с удовлетворением Уинстон Черчилль.

В условиях нараставшего кризиса старого режима во Франции и вместе с тем отсутствия организованной оппозиции, ясно осознающей свои цели, уголовные и гражданские судебные дела чем дальше, тем больше приобретали характер политических процессов. Это относилось прежде всего к тем процессам, которые являлись разбором уголовных преступлений, совершенных представителями знати и вызванных притеснениями лиц, принадлежащих к третьему сословию. Пресловутые lettres de cachet — тайные, часто незаполненные (без имени) приказы короля об аресте, судебные решения, в которых ярко отражались произвол администрации, бесправие подданных абсолютистского государства, приковывали всеобщее внимание. В два десятилетия, предшествовавшие падению Бастилии, было немало громких процессов, за которыми внимательно следила вся Франция, такие, например, как дело о мошенничестве, в котором фигурировал герцог Ришелье (1770 г.), или дело об отказе вельможи графа Моранжье уплатить крупный долг буржуазному семейству Верой (1771 г.). В общественной полемике по этому делу принял участие Вольтер. Один современник, библиотекарь Арди, писал, что дело Моранжье «особенно привлекло внимание публики и привело к образованию враждебных друг другу партий… партии дворянства и партии простонародья».

Описания судебных процессов в начале 70-х годов печатались тиражом в несколько тысяч, а в 80-е годы — уже в десятках тысяч экземпляров. «Кто такой судья? Голос монарха, — заявлял в 1775 г. адвокат А. Фальконе. — Кто такой адвокат? Голос нации»[402].

Без учета общественной роли, которую сыграли эти судебные дела в предреволюционные годы, нельзя понять причины широкого использования оружия, которое представляли собой политические процессы впоследствии, после падения монархии.

И наконец, еще один шумный процесс, в котором «отразился век», — суд над участниками дела об ожерелье королевы.

Склонные придавать большое значение альковным историям, буржуазные исследователи пишут, что падению королевской власти в XVIII в. во Франции способствовали две вещи: неверность жившего более чем двести лет назад короля Генриха II своей жене Екатерине Медичи и старческое сластолюбие Людовика XV, на котором покоилось влияние его последней фаворитки мадам Дюбарри. Если бы не эта поздняя привязанность короля, парижским ювелирам Бомеру и Бассанжу не пришло бы в голову создавать ожерелье из невиданных по ценности бриллиантов. А если бы Генрих II не заимел своей любовницей Николь де Савиньи, то не возник бы род, последней представительницей которого была некая Жанна Валуа, родившаяся в 1756 г. Конечно, читателю известно, что королевская власть во Франции пала от куда более серьезных причин — не об этом здесь речь. Но в условиях растущего разложения французского абсолютизма такие, казалось бы, мало относившиеся к делу события подлили масла в огонь, помогли сильно дискредитировать королевскую власть.

Жанна Ламот, именовавшая себя Валуа (т. е. присвоившая фамилию прежней королевской династии), родилась в совершенно разорившейся семье. В детстве мать Жанны заставляла ее нищенствовать. С юношеских лет она сумела приобрести достаточный жизненный опыт по части различных способов добывания денег. В этом занятии усердным помощником оказался ее муж — жандармский офицер, который называл себя графом Ламот. В начале 80-х годов почтенная парочка перекочевала в Париж. Здесь Жанна познакомилась с одним из самых богатых и знатных вельмож, Луи де Роганом, кардиналом Страсбургским. Кардинал в это время был ближайшим другом и покровителем знаменитого графа Калиостро (под этим именем, как выяснилось впоследствии, скрывался итальянец Джузеппе Бальзамо). Калиостро говорил о себе, что родился в неведомой для европейцев Аравии, жил во дворе муфтия Ялахаима, что его самого звали Ахаратом и был он похищенным мусульманами ребенком из знатного христианского рода. Впрочем, как мы увидим, это была еще наиболее правдоподобная версия, имелись и другие, куда более странные. Новый таинственный чародей затмил своей славой даже Сен-Жермена. Калиостро уверял, что познал «универсальную тайну» медицины, позволяющую лечить все болезни, великие секреты древних египетских жрецов и философский камень, обращающий любой металл в золото и дающий бессмертие. Создание искусственных алмазов, чудесное исцеление неизлечимо больных, загадочное знание самых тайных мыслей и намерений своих собеседников — все это было далеко не самое важное и непонятное в сверхъестественных способностях, которыми обладал великий маг. Да и как было не удивляться, когда на своих вечерах Калиостро вызывал перед присутствующими призраки, великих людей прошедших веков!

В многочисленных отчетах об этих вечерах подробно рассказывается, кто именно из умерших писателей, философов и государственных деятелей почтил их своим присутствием. Тут были и Монтескье, и Руссо, и Дидро. Бросалось, правда, в глаза, что их ум заметно потускнел со времени смерти. Ни одному из них не удавалось обронить ни одной свежей мысли.

Однако если имена умерших тщательно фиксировались, то имена живых участников встреч оставались всегда неизвестны.

В «Утрехтской газете» от 2 августа 1787 г. помещен рассказ о том, как Калиостро передал одной старой кокетке небольшой флакон с эликсиром молодости, который должен был скинуть ей с плеч целых двадцать пять лет. В отсутствие владелицы флакона содержавшуюся в нем жидкость выпила служанка Софи, которой было тридцать лет от роду. Зрелая женщина разом превратилась в пятилетнюю девочку. Калиостро много смеялся по поводу этого происшествия, но категорически отказался дать престарелой даме еще одну бутылку чудодейственного эликсира. И таких басен о Калиостро ходило великое множество.