Дорога на Ксанаду - Штайнер Вильфрид - Страница 2

Как будто вспыхнула спичка. Словно кто-то много раз водил серной головкой по коробку, в такт ритму строк, и из ничего возникло пламя.

Я увидел перед собой корабль со спущенными парусами посреди спокойного океана — потом воображаемая камера отъехала назад и показала раму картины. Картина потеряла пространственную глубину, собралась на поверхности, словно, рассматривая пейзаж, закрыли глаз.

Строфа была частью длинной баллады о чудесном путешествии моряка от побережья Англии до Южного полюса, к экватору и назад. Она была полна картин и звуков, шумов и видений. Мебель в моей комнате медленно растворялась, тиканье будильника становилось все тише и тише, я слышал раскаты грома и треск льдин в антарктическом море, скрежет мачты в шторм на экваторе. Я видел луну и солнце в постоянно меняющихся цветах и формах, поднимающимися и снова погружающимися в океан.

Будучи еще ребенком, я убегал от правильного воспитания в мир греческих легенд о богах и героях. И мне вновь и вновь удавалось пережить то чувство, о котором рассказывают многие выдуманные истории: в книге открывается дверь, и можно пройти сквозь нее в другую жизнь и — если необходимо — захлопнуть ее за собой. И можно стать недосягаемым там, куда нет доступа всему внешнему миру. По крайней мере до следующего обеда или ужина. Все происходило так, словно кто-то клеил на моем швабском издании книги фото папы и мамы с надписью: «К сожалению, мы должны остаться снаружи».

Но давление мира родителей росло, а стратегии, напротив, становились рациональнее: школьные работы по латыни и первые любовные попытки вытеснили греческих героев — и в какой-то момент та дверь захлопнулась у меня перед носом, — как я полагал, навсегда.

Все это пришло мне в голову намного позже. Той ночью в моем берлинском гостиничном номере кровать превратилась в корабль. Я стоял на палубе с арбалетом в руке и мертвой птицей на плече, вслушиваясь в пение ветра Тихого океана.

Так состоялась моя первая встреча с «Rime of the Ancient Mariner»[5] Самюэля Тейлора Колриджа. Первый взгляд, пусть даже одним глазком, на таинственный мир мечтаний, на сценарий, где безжалостный океан отражает безбожное небо.

3

Старый моряк везет в своей лодке трех приглашенных на свадьбу мужчин и задерживает одного из них, чтобы рассказать ему свою историю. Приглашенный сопротивляется: он приходится родственником жениха и не может опаздывать, ведь его ждут. Но моряк крепко держит его, гипнотизирует своими сверкающими глазами, и тот внемлет ему, словно трехлетний ребенок. Как только из близлежащего дома жениха доносятся звуки фагота, возвещающие о начале церемонии, мужчина снова пытается избавиться от чар моряка, но это ему не удается.

Итак, моряк рассказывает историю своего путешествия.

Корабль шел в хорошую погоду и с попутным ветром на юг к экватору. Внезапно налетел шторм и, сильно раскачивая, погнал корабль дальше на юг. Появился снег и туман, и стало очень холодно. Зеленые, как изумруд, ледяные глыбы, размером с корабль, проплывали мимо. Дрейфующий лед, покрытые снегом пучины и ни одного живого существа вокруг — только скрежещущий и громыхающий лед.

И тут сквозь снежную дымку показался альбатрос. Он летал вокруг корабля и подбирал корм, кидаемый ему командой. Вдруг раскатом грома разбило лед и рулевой повернул корабль, подул попутный ветер. Девять вечеров, в тумане и под облаками, альбатрос сидел на мачте или такелаже. А ночью сквозь белую пелену тумана сверкала луна.

Мужчина прервал рассказ старика:

— Храни тебя Господь от всех злых духов, мучивших тебя! Но почему ты так смотришь на меня?

— Я застрелил альбатроса из своего арбалета.

Попутный ветер стих, и команда упрекнула моряка в том, что он убил птицу, заставляющую его дуть. Но когда на следующий день солнце не затянуло облаками и оно не покраснело, как обычно, будто раны Христа, все сказали — моряк поступил правильно, убив птицу, приносившую только туман.

Корабль шел дальше на север и достиг таких мест Тихого океана, куда до сей поры ни разу не добирался ни один человек. Внезапно ветер стих и корабль остановился. Матросы говорили между собой, только чтобы нарушить тишину океана. На медном раскаленном небе в полдень над кораблем вставало кровавое солнце размером не больше луны.

Кругом лишь вода и ни капли питьевой воды. Гибла даже морская тварь: скользкие создания плыли по поверхности клейкого океана.

Повсюду, искрясь в диком мерцании, танцевали огни смерти. Вода горела, как колдовское зелье, — зеленым, голубым и белым светом.

Некоторым во сне являлся дух, вызвавший все это: он сидел под кораблем на глубине девяти сажень, следуя за моряками еще из страны снега и тумана.

Язык каждого члена команды пересох так, что никто не мог произнести ни слова. Казалось, все захлебнулись сажей.

Рахъяренная команда повесила моряку на шею вместо распятия мертвого альбатроса.

Через какое-то время страшного штиля и безумной жажды к западу от горизонта моряк увидел маленькое пятнышко. Это приближался туман.

Из-за пересохших ртов и сгоревших дочерна губ никто не мог вымолвить и слова. Тогда моряк вонзился зубами себе в руку, глотнул собственной крови и закричал:

— Парус! Парус!

За секундами радости наступил ужас.

4

Пять или шести раз следовал я за старым моряком в его путешествии в ад. Я казался себе тем самым свадебным гостем, будто под гипнозом слушающим историю старого моряка со сверкающими глазами.

Но постепенно вещи снова приобретали свои очертания. Появлялся ночник, красный томик с золотыми буквами на ночном столике и кровать, отвечавшая скрипом на любое, даже малейшее, движение.

Вместе с реальным миром возвращался мой прагматичный рассудок, и я уже не мог устоять перед искушением адаптировать балладу к своим собственным целям.

В то время, как мне казалось, я был по уши влюблен в студентку, которая была старше меня на три года. Она получила место на факультете дикторов телевидения, что с одной стороны — предательское сотрудничество с влиятельными кругами! — меня отталкивало, но с другой — служило официальным подтверждением ее красоты с точки зрения рыночной стоимости и, несомненно, притягивало.

Спустя несколько вечеров с вином, сырными крекерами и стихами собственного сочинения на берегу Дуная — она даже сидела на моем платке с символикой Организации освобождения Палестины, чтобы не запачкать дорогую юбку — она впервые оценила мой нецивилизованный сексуальный напор, назвав его «весьма милым».

Лишь только девушка пригласила меня пойти вместе в ее холостяцкую квартиру, я почувствовал, как две маленькие змейки — я называл их «страх» и «вожделение» — поднимаются вверх по моим ногам. Я даже помню момент, когда они превратились в ядовитых кобр.

Она закрыла за нами дверь, повесила мой платок на батарею и тут же сбросила с себя дизайнерские шмотки (разумеется, не ради меня, своего новоиспеченного любовника). У себя дома она просто не могла ни говорить, ни смеяться, ни тем более спать, не натянув перед этим пижаму дедушки. И когда впоследствии она ходила передо мной, закутанная в ночное одеяние в серую полоску своего любимого покойника, мне казалось, будто ее дед и мне что-то завещал. Очки, через которые я видел ее лучше, чем через тусклые линзы моего вожделения. И даже то, что при ней мне постоянно приходилось слушать «Би Джис»[6] (Хендрикс[7] или Рей Дэвис[8] оставляли ее полностью равнодушной), не могло заставить меня разочароваться в ней.

В конце концов она нашла себе студента с накачанным прессом — казалось, ее судьба могла состоять из сплошных клише и плоских шуток, — фанатично преданного легкой атлетике. Если мне не изменяет память, он был бегуном на средние дистанции.