Дорога на Ксанаду - Штайнер Вильфрид - Страница 27

27

Почему я не остановился, а побежал вслед за Жанет и остальными экскурсантами? Но тем не менее я замер на пару с моим страхом перед комнатой для гостей. А что, если за дверью окажется та самая комната?

— Если ты не будешь целиком и полностью принадлежать мне, — сказала Дороти из-под своего чепца, — то я поиграю тебе и твоей женушке на нервах, по крайней мере с наставлениями.

Такого Дороти не могла сказать. О да, это точно был мой голос. Во всяком случае, Жанет повернула свою черепушку, схватила меня за руку и повела наверх к витрине. За стеклом стоял гарантированно оригинальный чайный сервиз семьи Вордсвортов. На воображаемом экране я увидел Вильяма в движении, в стиле раннего немого кино, который бросился в ноги Дороти.

— Прости меня! — кричит он, а на экране появляется кадр с его словами: «Прости меня ради всего святого! Прости, что я завладел твоей женственностью. Выходи замуж, пожалуйста, выходи замуж!»

В следующем эпизоде журналы Дороти приклеиваются к подошвам его ботинок. Вильям падает на спину, пытается отодрать их от ног, чтобы отнести своему издателю. Но с подошв с ужасной болью сходит кожа и начинает струиться кровь прямо на семейный пол Вордсвортов. Дороти садится на колени и вытирает пол своим чепцом, потом рвет блузу на тряпки, чтобы перебинтовать раны Вильяма.

— Смотрите спокойно все, что хотите, — говорит Жанет, держа меня при этом за мочку правого уха, — мы вернемся за вами, когда придет время.

Я немного вспотел, делая первый шаг в комнату для гостей. Все остальные были уже там. Жанет перечисляла всех именитых гостей. Я же приклеился к штукатурке еще в прихожей. Услышав имя Саути, я все еще медлил, а Де Квинси прозвучал для меня как сигнал для старта. Я втиснул свой жир через дверной проем, открыл глаза…

Ничего. Конечно. Ничего похожего. Даже ни одной детали из моих снов, не говоря уже о трапециевидной форме комнаты.

— И наконец. — сказала Жанет, — здесь бывал сэр Вальтер Скотт, создатель Айвенго, желанный гость в этом доме. Нигде во всей Англии он не чувствовал себя так хорошо, как здесь.

— Сам он, правда, — сказал я, пародируя интонацию экскурсовода, — думал немного иначе.

И хотя я считал абсолютно дурацким использование эффекта внезапности, тем не менее я не упустил такой возможности и ткнул носом рассерженную общину Вордсворта в историю посещений Скотта.

— Ваш Вордсворт, — вешал я, — бесспорно, самый одаренный среди прочих заурядных современников Самюэля Тейлора Колриджа, жил по принципу plain living but high thinking,[92] что сказывалось как на милых и простых стихах, так и на скудности его трапезы. Особенно на той, которая для британцев означала свет в их тарелках, — на завтраке.

Вовремя сделанная пауза — и я уже привлек их внимание.

— Сэр Вальтер же, наоборот, любил обильную пищу.

И так далее в том же духе — Мартин и Даниэль высмеяли бы меня, но Анне — я уверен — это понравилось бы. Итак, я поведал им историю о том, как Скотт нервничал при виде натюрморта из сухих груш, хлеба и молока на столике для гостей, после чего снова уходил в рабочий кабинет под предлогом неотложных дел — корректировки рукописи или вид этих груш якобы пробудил в нем неожиданное вдохновение, и это нужно срочно записать.

Из окна комнаты поэта виднелась вывеска легендарного паба «Лебедь», и по сей день балующего своих посетителей всевозможными деликатесами. Заведение находилось неподалеку, и сэр Вальтер Скотт день за днем поглощал там шпик, яйца, колбаски, бобы, грибы. И все это подавалось на огромных тарелках, иногда даже с добавкой. После обильного приема пищи обеденные груши, молоко и хлеб воспринимались им спокойнее. Вечерами в доме Вордсвортов основное меню составляли сыр, хлеб и немного вина. Достаточно для Скотта, чтобы говорить о значимости простоты и скромности до тех пор, пока он не отправлялся за своими припасами. Вот таким образом творец «Черного рыцаря» спасался от голода, пока однажды, во время совместной прогулки к озеру, пути великих писателей не пересеклись с хозяином «Лебедя», и тот по привычке спросил у Скотта, как приготовить ему яйца на завтрак: вкрутую, всмятку или фаршированные.

Вежливо попрощавшись, Скотт переселился из особняка «Дав» в комнату для гостей «Лебедя» и прожил там еще неделю.

Закончив свой доклад, я тактично удалился, не дождавшись ответа Жанет.

После многочисленных музеев был еще один, который, к счастью, можно было посетить без экскурсий.

Портрет Вильяма выше человеческого роста заворожил меня. Его глаза пускали в меня маленькие стрелы, смоченные ядом кураре.

— Не будь недотрогой, — проворчал я ему снизу вверх. Получилось громче, чем я рассчитывал, но, похоже, остальных посетителей это не возмутило. Здесь люди явно упражнялись в разговорах с мастером.

Священный зал неплохо оснастили: гравюры, рисунки углем, масляные портреты семьи, к тому же рукописи Вильяма, настоящие страницы из дневника Дороти и письма от де Квинси.

Я даже нашел следы Колриджа, спрятанные в глубине одной из ниш: под копией его посмертной маски лежало факсимиле первого издания «The Nightingale».[93] В комментарии нашлась ссылка на письмо Вордсворта, датированное 10 мая 1798 года, к которому Колридж приложил не только копию стихотворения, но и грациозный сопроводительный текст, полный иронии и виртуозной акрофонической рифмы:

And like a honest bard, dear Wordsworth, You'll tell me what you think, my Bird's worth.[94]

Правда, сопроводительный текст скрыл последние строки стихотворения. Колридж рассказывает Вордсворту о своем изучении живых объектов. Соловей с раздутым пузом сидит на ветке и издает чарующие звуки, и, можно поклясться, повседневность растворяется в воздухе -

So far, so good; but then, 'od rot him! There's something falls off at his bottom… So weit, so gut; aber dann, sie möge verrotten! Fällt etwas an ihrem Hinterteil herunter…[95]

Похоже, работников музея не очень-то волновала последняя фраза.

— Надеюсь, ты, — сказал я портрету Вильяма в другом углу комнаты, — смог посмеяться над этим в свое время.

В нескольких шагах от выхода мой взгляд упал на путаницу из букв — я увидел манускрипт в маленькой витрине и узнал почерк.

«А Letter to» — размашистая буква «А» с острой верхушкой, «L» так сильно наклонена вправо, что кажется, будто благодаря только соседней букве она не падает.

«Sunday Evening» — и эта «S», словно пожирающая себя змея. А «Е», как в логотипе «Esso»,[96] y «g» — такой низкий хвостик, словно она пытается выудить из нижестоящих строк «Is» и «ks» или накинуть лассо на рогатых «ts».

Прямо в центре страны Вордсворта — в логове овец, как сказал бы Мартин, я наткнулся на отпечаток лапы волка. Правда, за решеткой: почерк был заключен в тюрьму, образуемую двумя вертикальными линиями.

Конечно, эта картинка лжет. Колридж писал любовное послание Саре Хатчинсон поверх напечатанных линий в домовой книге своей жены. Доход, расход, недостача. Всего три графы. И поверх этого: расчет со страстью, не сумевший выплеснуться наружу, но перечеркнувший все расчеты. (Третья графа: огромные потери.)

Я еще немного поразмышлял о знаках, пока ко мне не подошли два сторожа и не сделали мне выговор. Неужели я и в самом деле закурил? К тому же в самом сердце святая святых — Plain Living![97]

Я послал сэру Вальтеру последнее голубое облако дыма в нирвану Айвенго. Загасил сигарету о пачку. Пора уходить отсюда.