Сила, которая защищает - Дональдсон Стивен Ридер - Страница 63

Позади с ножом в животе в луже собственной крови лежала Лена. Елена, оставленная где-то в Меленкурион Скайвейр, погибла, потеряна навсегда.., и все из-за него, из-за его глупости, промахов и ошибок.

Она никогда не существовала.

Ранихины голодают, их убивают и калечат. Баннор и Мореход, возможно, погибли или находятся в отчаянном положении. Пьеттен, и Хайл Трои, и Трелл, и Триок – все они на его совести.

Никто из них никогда не существовал.

Не любимый никем, даже самим собой, трус, насильник, убийца, отверженный, прокаженный – все это был он. Если бы он только знал, до чего ненависть изуродовала его с тех пор, когда он впервые узнал, что у него проказа.

Ненависть… Ненависть?

Впервые с тех пор, как начались его испытания в Стране, он оказался совершенно один.

Когда занялся бледный рассвет, Кавенант по-прежнему пробирался куда-то на северо-восток. Угрюмый свет, лившийся с неба, в какой-то степени привел его в чувство. Найдя небольшую ложбину, он сел и попытался оценить ситуацию.

Растирая онемевшие пальцы, он с трудом восстановил кровообращение. Раненая нога чудовищно распухла, кожа потемнела; стопа торчала под неестественным углом, и сквозь корку засохшей крови в ране серебристо белели сломанные кости.

Вид раны был страшнее боли. Боль тупо отдавалась в коленной чашечке и поднималась вверх до бедра, но сама лодыжка ныла вполне терпимо. Ступни были стерты, как у измученного пилигрима. Мелькнувшая мысль о возможности потерять раненую ногу не очень его взволновала – это было лишь частью испытаний, которых на самом деле не существовало.

Он понятия не имел, как себе помочь. У него не было еды, он не мог развести костер, не понимал, где находится и куда идет. И все же какая-то неведомая сила снова погнала его вперед. Возможно, полуосознанная мысль о том, что только благодаря движению он еще жив.

Поднявшись, он поскользнулся и упал, вскрикнув от боли. Зима выла и бесновалась, точно торжествующий хищник, дыхание обжигало горло. Однако, воткнув копье в мерзлую землю, цепляясь за древко, он снова поднялся и двинулся вперед.

С невероятным трудом он вскарабкался на очередной холм и начал спускаться по склону. Руки дрожали от напряжения, пытаясь поднять всю тяжесть тела, и постоянно соскальзывали с гладкого древка. Крутой подъем почти доконал его. Добравшись до вершины, он едва не задохнулся и сильно закашлялся; от головокружения перед глазами все завертелось. Он стоял, опираясь на копье, пока в голове не прояснилось.

Вид, открывшийся сверху, подействовал на него угнетающе. Серый холод и смерть лежали везде до горизонта под серыми, безжизненными тучами – сплошной серый цвет неутешной печали и страха; пасмурная, промозглая, бесчувственная серость, навевающая мысли о пепле и прахе. Серый ветер гнал серый холод над серыми промерзшими холмами; повсюду в складках местности лежали серые сугробы; серая наледь на черных, безжизненных ветвях деревьев с левой стороны холма только подчеркивала их хрупкость и беззащитность. При виде всего этого зрелища серое оцепенение овладевало душой и телом каждого – присутствие Лорда Фоула Презирающего ощущалось везде.

Чувствуя, что зуб на зуб не попадает от холода, Кавенант захромал с высокого гребня вниз. Он не обращал внимания ни на боль, ни на резкий ветер, ни на виднеющуюся повсюду алианту. Первобытный инстинкт удерживал его от того, чтобы спуститься к реке, все остальные ощущения напрочь исчезли.

Когда стало совсем светло, он начал оступаться все чаще и чаще. У него не было больше сил держаться за копье; пальцы совсем не гнулись, и обледеневшее древко все время выскальзывало из рук; потом он даже не заметил, когда и где его выронил. Лед хрустел под ногами, и Кавенант постоянно падал, коротко вскрикивая от боли. В конце концов рухнув в очередной раз на скованную морозом землю и тяжело, хрипло дыша, он попытался уснуть.

Однако и это ему не удалось; душа его жаждала не сна. Она упрямо гнала его вперед, заставляя забыть обо всем, кроме цели, которую он себе поставил. С трудом дыша, он встал на колени и медленно поднялся; потом с решимостью, удивившей его самого, перенес вес тела на покалеченную ногу.

Раненая лодыжка ничего не почувствовала. Видимо, полностью онемела. Правда, верхнюю часть ноги пронзила боль, но она была вполне терпимой. Он с трудом выпрямился, зашатался и.., снова двинулся вперед.

Он шел долго, рывком ставя раненую ногу – точно марионетка, приводимая в действие неуклюжими пальцами. Он вновь и вновь падал; ступни стали похожи на два куска льда, и он больше не мог сохранять равновесие на более-менее крутых склонах, а между тем они становились все круче. Почему-то он все время забирал влево, где тянулись бесконечные обрывы и спуски, и тогда ему казалось, что он вышел на край пропасти, хотя для здорового человека одолеть их было бы пустяком. Теперь он все чаще взбирался наверх ползком, опираясь на руки и колени, а вниз просто беспомощно скатывался. После каждого падения он недолго отдыхал, но потом снова поднимался и шел – или полз – вперед, подталкиваемый все тем же стремлением к цели, к встрече с которой, однако, был совершенно не готов.

Когда день пошел на убыль, передышки, которые он себе устраивал после падений, удлинились. Вслушиваясь в то, как воздух со всхлипом входит в легкие, он проникся убеждением, что целью всех его снов – видений? иллюзий? – было одно: доконать его.

Ближе к вечеру он заснул, лежа на спине, точно пришпиленное булавкой насекомое; просто разом провалился в сон. Видения, возникающие в подсознании, не приносили утешения, а только больше беспокоили. Снова и снова во сне он наносил удар Пьеттену, но теперь этот удар эхом отзывался в его душе, пробуждая воспоминания о других людях – Ллауре, Служительнице Гривы Печали, Елене, женщине, которая погибла, защищая его у настволья Парящего.., почему он так и не спросил ни у кого, как ее звали? Во сне его томило ощущение, что это он погубил их всех. Они лежали вокруг него на снегу, их раны зияли, из них струилась кровь, а в отдалении звучала негромкая, незнакомая, странно чужая мелодия. Он напряженно вслушивался, но прежде чем смог как следует различить ее, перед ним возникла еще одна фигура, накренившаяся, точно покалеченный фрегат. Руки этого убого одетого человека были обагрены кровью, в глазах горела жажда убийства; во сне Кавенант изо всех сил старался разглядеть его лицо, но это ему никак не удавалось. В страхе он поднял нож и вонзил в незащищенную грудь; и только тут увидел, что человек этот был он сам.

Он резко дернулся и в ужасе проснулся, чувствуя, что совсем замерз, лежа на снегу. Тогда он поднялся и заковылял дальше.

К вечеру он добрался до холма, на который, несмотря на все усилия, не смог подняться. Он попытался ползти по склону, но и так у него ничего не получалось. Тогда он свернул влево и двинулся вдоль подножия, разыскивая место, где был бы пологий склон; вскоре он обнаружил, что почему-то катится вниз. Когда падение закончилось и он отдыхал, недоуменно оглядываясь, оказалось, что ему каким-то непонятным образом удалось перевалить через гребень холма. Задыхаясь, он поднялся и продолжил путь.

Немного погодя он обнаружил следы на снегу.

В глубине души он понимал, что они должны были бы напугать его, но при виде них испытал лишь чувство облегчения. Следы означали, что здесь кто-то прошел – прошел совсем недавно, иначе ветер уже успел бы их занести. И этот кто-то мог ему помочь.

А помощь была необходима. Он был голоден, замерз, ослабел. Под коркой засохшей крови и льда раненая нога все еще кровоточила. Силы его были на исходе – остановись он еще раз и, очень возможно, остановится и его жизнь. Этот след принадлежал человеку, который так или иначе мог бы решить всю его дальнейшую судьбу.

Он двинулся по следам; они вели влево и вниз, в лощину между холмами. Он не сводил с них взгляда, боясь потерять, и опасался лишь, что путь, которым шел тот, кто их оставил, окажется ему не по силам. Потом он увидел место, где тот упал, истекая кровью, отдохнул и поднялся снова. Вскоре Кавенант добрался до следующего холма. У него создалось впечатление, что теперь он шел по следами человека, который полз, как и он сам. Еще не понимая до конца, в чем дело, он почувствовал себя обессиленным, всеми покинутым, и его охватило такое отчаяние, какого никогда прежде в Стране испытывать не доводилось.