Ожерелье Мадонны. По следам реальных событий - Блашкович Ласло - Страница 51

Без труда нашел на парковке свою машину по белому крестику, который свисал с зеркала заднего вида. Мерцающие огоньки сигарет привлекли мое внимание к известным фигурам, выраставшим из пейзажа. Я запер двери.

Вздохнул. Боже, какой я медлительный. Как же я пьян.

Мотор подо мной, который я пытался завести, издавал звук подобный прерывистому стону задавленного животного. Как это меня здесь заперли? Весь обзор в мертвых зонах. Я пытался выбраться, вперед-назад, две пяди вперед, три назад, будто раскачивал молочный зуб, сцепление было на пределе, а перенапрягшийся мотор — на грани непереносимого воя; я словно отупел, потерял чувство реальности, но, по крайней мере, осознавал это, значит, рассудок мой не совсем помрачился, до сгоревшего фитиля; да, мой маневр неловкий, успокаивал я себя, но, по крайней мере, надежный, все патроны холостые, любой оргазм имитирован, рассмеялся я, по крайней мере, жертв не будет, погрозил пальцем зеркалу заднего вида, в камуфляже идиота попытался отдать честь своему трусливому отражению, выпрямился в седле и по-солдатски щелкнул каблуками, нога соскользнула с педали, машина (родная небесно-желтая застава 101) дернулась, подпрыгнула, и мы с ней въехали бампером в задние двери какого-то бешеного авто.

Эй, — крикнул кто-то нам вслед, — стой, цыган! Но мы с моим «мессершмиттом» с большой дороги уже вывернулись, я надавил на педаль своего вола, подлил масла в огонь, окончательно оторвался. В дыму выхлопа таяли: и пес, который с лаем рванул вслед за колесами, и те, что кричали, и номерной знак (и без того иррациональный). Я был спасен. В самом деле, еще секунда — и все было бы кончено. Именно такое недостающее мгновение было достойно этой истории. Потому что, когда только и надо было свернуть на первом перекрестке, навсегда затеряться в этих опустевших городских джунглях, у меня промелькнуло в голове, а вдруг это Сашенька кричал мне вслед, или сама Златица спустилась вниз, чтобы меня отыскать, услышав, как я слоняюсь и млею, Златица моя, подумал я и развернулся.

Именно тогда машина подпрыгнула, но не так, как если бы мы налетели на открытый люк, на накачанного «лежачего полицейского» или въехали в яму, оставленную какой-нибудь секс-бомбой, скорее, это была встряска, от которой я чуть было не остановился, как будто меня, скажем, схватил Кинг-Конг и поднес ко рту под вопли прячущихся под кресла кинозрителей, но беда была в том, что все это не сопровождалось никаким похожим звуковым эффектом, а только тупым, глухим ударом, потом — тишина (не считая удушающего завывания мотора).

Если делать из этого спектакль (хотя всей истории больше подходит язык киноискусства, пользуясь им, как-то легче и естественнее заставить гигантскую обезьяну спрятаться за небоскребом и дождаться своей очереди), то подсказываю, что главного героя еще до этой сцены надо буквально почти придушить, чтобы он смог как можно более достоверно сыграть то, что я тогда ощущал, какую сухость, какое абсолютное удушье, какой смертный страх, какую оглушительную панику в заставе 101, которая развевалась, как тот стяг с обглоданным черепом. Жестоко нажав на газ, оставил лежать на дороге (как мне станет известно позже) раздавленное тело старой процентщицы, рядом с лежащей ее сумой, из которой расползались черви и муравьи.

Кто первый отзовется, кто пискнет, пусть мертвую нищенку задавит. Сейчас.

Уже утром ты мог видеть двух нудных полицейских, которые (как свидетели Иеговы) ходят от двери к двери. Думаю, что так они позвонили к старой учительнице иностранных языков, которая, скрючившись с карандашом в руках, ждала новый роман, новый любовный мусор, которым надо было ее завалить. Наверняка они стучались и к старику, которого я встретил той ночью, к тому самому, у которого погибает от редкой тяжелой болезни кошка, агонизирующая наперегонки со своим хозяином. Точно знаю, что они прервали ссору Златицы с Кубуриным над скрипучей колыбелькой, качающейся на настенной важной птице (это приличное поэтическое описание сломавшихся часов с застрявшей кукушкой и механическим львом в сердце)… Всех потенциальных очевидцев они опрашивали тщательнее, чем офтальмологи, занося их показания в официантские блокнотики на пружинках… Добрались и до почтовой работницы.

В квартире их поразила груда разбросанных книг, но они ничего не сказали, аккуратно обходя беспорядочные необитаемые бумажные острова. Тогда они уже кое-что знали.

Говорите, книга пропала?

Точнее, макет книги. Философский трактат… Но она дорога мне не сама по себе, это интимное воспоминание, понимаете? Я не буду заявлять о краже. Пусть только мне ее вернут.

Вы что, не слышите, что я вас спрашиваю? — злился следователь. — Вы знаете человека в желтой сто первой? Меня только это интересует.

Нет.

Но вас видели выходящей из этой машины. Вчера, перед тем, как отключили свет. Это трое ваших соседей подтвердили, — нервничал полицейский, показывая на свой растрепанный блокнотик.

Это так. Но только я на самом деле не знаю, как зовут этого человека, и адреса не знаю. Знаете, он никогда не подписывался.

Вы садитесь в машины к незнакомцам? — хмурился полицейский.

Но кое-что я знаю: он обожает мои спагетти. И наверняка не лижет почтовые марки языком, а сначала облизывает губы, трет их одна о другую, а потом просто вытирает их маркой, будто это крохотная салфетка!

А есть ли у него какая-нибудь особая примета, скажем, родимое пятно на спине, размером с континент, — спрашивает полицейский с ироничной ухмылкой.

Не на спине, — спокойно отвечает женщина, — на бедре. И больше похоже на шрам от ожога. На багровое клеймо.

И кто теперь возьмется утверждать, что это был не я? Что все это похоже на любительский театр? Что я кого-то покрываю. Что я клятвопреступник. Что моя (трагическая) вина не от мира сего. Что я все это где-то услышал, выдумал.

Кто теперь посмеет махать мне перед носом кодексами, в которых написано, что признание в преступлении автоматически не влечет за собой наказание, что это только одно свидетельство? Есть люди, которые клянутся, что они Тито или Мадонна. И вы хотите сказать, что я безумец, что мне нужен намордник?

Ну и пусть. Но если все это мне только приснилось, то откуда у меня этот макет?

Потоп, потоп, грешники! — крикнул перепуганный охранник, грызя несчастную дубинку. У меня потемнело в глазах. Я почувствовал, что слабею, тону безвозвратно. Увидел облако, наверху. И тут ложка оторвалась от моей утробы.

И так завершилась комедия, не успев начаться. Страшно прорвало главную водопроводную трубу, всю тюрьму затопило, такова была официальная версия, пожарный диагноз, аналогичный кровоизлиянию в мозг; но затопленным казалось, что вода течет ниоткуда (или отовсюду), из обрушившихся катакомб, где еще мелькают призрачные мокрые тени раннехристианских троглодитов; что она выносит невообразимые останки героев былых времен и узников, в нераспознаваемых грязи и иле, похожих на нашу несчастную историю.

Спасатели находили дрожащих заключенных и охранников, теснившихся в пустых бойницах времен Марии-Терезии, висевших на заржавевших петухах флюгеров, на верхушках забытых латинских и рашских молитв, на карликовых Араратах. (Иоакима едва отыскали, когда уже было отступились, среди верб Рыбацкого острова, он вроде бы уплыл туда в ванне, и там, одурев от солнца, распевал солдатские строевые песни. Остальным повезло больше. Кроме Верима, который исчез, и Андреутина. Он заработал ангину и некоторое время говорил, как из бочки.)

Было ли это как-то связано с солнечным затмением, не знаю. (Но, согласись, чтобы из всех возможных катаклизмов, — и прорвало водопроводную трубу, — как-то не похоже.) По правде говоря, этот давно ожидаемый конец света нас разочаровал, а грозный полуденный сумрак едва ли кто и заметил. Впрочем, есть так много людей, верящих в то, что Земля неподвижная, плоская или четырехугольная, а необозримая черная гора отделяет день от ночи, и так происходят затмения, прячет солнце на некоторое время. Об этом я и сам размышлял, наклонившись над своим зарешеченным окном, с видом на Красный холм, вершину Фрушкой Горы, налившийся кровью как убийственный член. И на ней — астральный пик телебашни. Господи.