Двадцать первый: Книга фантазмов - Османли Томислав - Страница 32

— Ты понял, сынок, — спокойно сказал ему старик, — что время повторяется? Почему, никто не знает. Видно, что-то выбивает его из нормальной колеи. На этот раз время повторилось из-за тебя. Когда, молясь на утреннем намазе, я повторял пресвятое Имя Бога, я понял, что Он хотел показать, что на твоем пути тебя ждут опасности. Теперь иди, сын мой, займись своим делом. Город уже просыпается от сна…

И действительно, Климент Кавай услышал первые звуки утра: рев заводимого мотоцикла, грохот поднимающихся ставен, звон велосипеда, трясущегося по брусчатке улицы, выклики продавцов газет и свежей выпечки на базаре. Когда он опять повернулся к ограде текке, чтобы поблагодарить старика, то увидел, что его уже нет: ни рядом, ни дальше на длинной мощеной тропинке, ведущей от запертых ворот из кованого железа внутрь двора.

56

«Мы хрупкие пловцы в потоке жизни», — вспомнилась Майе взявшаяся невесть откуда «водная», вернее сказать, охридская метафора, которую часто использовал ее отец. В смысле: откуда нам знать, куда несет нас жизненным потоком…

Может, ей лучше вернуться и снова искать работу дома? Или остаться здесь, в этих водах? Чтобы попробовать плыть вместе с голубоглазым незнакомцем, у которого губы суше, чем у Гордана, но зато имеется любовный опыт, ощущающийся в каждом его выверенном движении. Выверенном или осторожном, недоверчивом? — перед ней вдруг возникла дилемма, которую она попыталась быстро выкинуть из головы, не желая в тот момент размышлять над культурной матрицей среднестатистического американца среднего класса.

Потом Майя услышала тихий голос Дугласа, которым он что-то спокойно шептал в трубку.

— Куда это ты собралась, дорогая? — сказал он и после короткой паузы, будто отвечая на чей-то вопрос, добавил: — Из Нью-Йорка, Пэм. Приехал ненадолго домой. Хотел обойти места, которые много для меня значили. Наши маленькие бары, наши кварталы… лавки и магазины, куда мы с тобой заходили…

Майя больше ничего не хотела слышать, но это было уже невозможно. Она быстро оделась с каменным выражением лица и похожим чувством внутри.

— Я хотел вспомнить наше время, Пэм, и решить, что делать дальше… — продолжал невозмутимо говорить Дуглас в трубку — И вот, я решил… Я хочу вернуться к тебе, Пэм. Я думаю, что люблю тебя, дорогая.

В этот момент он услышал, как громко закрылась дверь гостиничного номера. Он понял, что случилось: какая-то Майя… whatever… wherever, его любовница на одну ночь, проснулась, услышала его разговор с женой, которой он после стольких лет снова сказал о своей любви. Он подумал, что всё было не так плохо, этот экспериментальный секс с девушкой из какого-то геологического края Европы, упомянутого в Библии, которая оказалась сдержанной в постели, и вернулся к разговору с Памелой, у которой были гораздо более бурные и так сильно возбуждавшие его оргазмы.

57

Гордан вышел из поезда, пробудившись ото сна, сразившего его где-то после границы, на которой он прошел последний паспортный контроль. Он надел на плечи рюкзак и погрузился в атмосферу вечерней Вены. Его ждал старый, удобный, ненавязчиво освещенный и затихший город.

У вокзала Гордан взял такси и, когда водитель спросил, куда ехать, дал ему адрес пансионата, который он нашел в интернете, когда готовился отправиться в Австрию. Внутри новенького автомобиля чувствовался нежный аромат дезодоранта. Таксист, в отличие от водителей такси в Скопье, не начал с интересом поглядывать на Гордана и не заводил разговор. Пока они ехали, Гордан смотрел на большие мигающие цифры на счетчике и, держа руку в кармане, нащупывал там бумажку в десять евро. Таксометр отсчитал семь, потом семь тридцать, потом восемь евро…

Кто знает, почему, но он вдруг затосковал по навязчивым таксистам с грязными машинами, пропахшими табаком, которые сами курили в салоне. «Все относительно, — подумал он и попытался посмеяться над собой: — До вчерашнего дня ты на дух их не переносил, как и тех карикатурных типов в поезде… Ты, парень, в ускоренном темпе становишься частью диаспоры».

Доехав до пансиона, такси медленно остановилось перед входом. Гордан увидел, что сумма на счетчике была на два евро больше банкноты в кармане. Он нашел еще бумажку в пять евро и протянул деньги таксисту. Водитель что-то спросил по-немецки, возвращая ему всю до цента сдачу. Гордан ответил по-английски, что не понимает.

— Вам нужно что-нибудь еще? — спокойно спросил водитель по-сербски или хорватски, во всяком случае, с боснийским выговором.

— О, вы из наших… — с облегчением сказал Гордан, имея в виду общее прошлое — единую страну, в которой он жил до подросткового возраста.

— Нет, я австриец. Просто родился рядом, в Добое.

58

Кавай, почувствовав непреодолимое желание выпить чашечку крепкого кофе, направился к кафе, теснившемуся на берегу озера. С наслаждением по глоточку отхлебывая горячий напиток, он размышлял, как узнать, где начинается подземный ход Волчани, секрет которого его неожиданно умерший друг Стефан Пипан унес с собой в могилу, успев только намекнуть о его существовании. Ломая бублик, который он принес с собой в кармане, профессор укорял себя, что не был более настойчивым во время их последней встречи и не выведал у приятеля хоть что-то, что помогло бы найти подземный ход.

«Теперь сожалеть уже слишком поздно», — сказал себе Климент Кавай, надеясь на удачу, которая всегда помогала ему в его исследованиях. С этой мыслью он встал и направился к улице царя Самуила, которая сразу за Нижними воротами разделялась на две, побольше и поменьше, уходящую направо, по которой он и зашагал. Миновав второй перекресток, со знанием дела двигаясь по улицам старого города, он вышел к небольшой площади между домами, в глубине которой находилась церквушка, из-за своего размера называемая Малый Святой Климент. Кавай приблизился к входу и попытался войти, но безуспешно: оказалось, что тяжелая деревянная дверь была прочно заперта. Кавай прошел чуть дальше и постучал в ворота ветхого дома, где ему сказали, что ключи от церкви хранятся в доме по соседству. Этот дом был поновее. Там ему открыла пожилая женщина в кофте с засученными рукавами, которую, очевидно, он оторвал от каких-то домашних дел, та любезно сказала ему, что придется подождать, пока ее сын не вернется с рынка, потому что только он знает, где лежат ключи от церковки. Она добавила, что сына наверняка не будет еще часа полтора — по дороге он собирался зайти к кому-то в гости. Так что профессор решил прогуляться и направился вверх по крутой улице к большой церкви в верхней части старого города, которую, хотя ее официальное название было «Богородица Перивлепта», в народе называли также именем Климента, потому что в ней хранились мощи этого святого.

Климента чрезвычайно почитали в родном городе Кавая, его имя хранили в течение многих поколений. В Охриде в его честь называли детей, как мальчиков, так и девочек. Девочек крестили Климентинами. Да и сам Кавай носил его имя.

Климент был учеником славянских просветителей Кирилла и Мефодия, в Охрид пришел из Моравии, был назначен епископом и здесь стал великим просветителем, а на вершине холма, на котором стоял Охрид, там, куда сейчас был устремлен взгляд профессора Кавая, рядом с ныне не существующей церковью Св. Пантелеймона, на месте которой пять веков назад турки построили мечеть Имарет — от нее остались лишь руины, святой Климент Охридский основал университет. В этом учебном заведении будущие священнослужители изучали письмо, религию, получали сельскохозяйственные и другие практические и духовные навыки и умения, а потом их, после рукоположения, отправляли служить в церкви, причем не только на Балканах, но и в других славянских странах… Это учебное заведение, в котором получили образование три с половиной тысячи студентов, можно назвать старейшим университетом в Европе, открытым в IX веке именно здесь, на берегах Светлого, как его еще называли, озера…