Двадцать первый: Книга фантазмов - Османли Томислав - Страница 54

В это же время из близлежащей церкви послышался звон колокола, призывавшего к другому ритуалу, но с той же целью. Кавай решил, что было бы неплохо поставить свечи — за здравие и будущие успехи Майи, за благополучие всех добрых людей на свете. «То, что они есть, — подумал профессор, — дает повод для оптимизма. Будем надеяться, что начавшееся столетие окажется добрым».

95

Глаза лейтенанта Хью Дабл-ю Эльсинора второго открыты и наполняются синевой афганского неба. Он смотрит ввысь, и его охватывает космическое одиночество. В калейдоскопе его зрачков вертятся правильные геометрические образы третьего поколения офицеров семьи Эльсинор, чье прошлое теряется где-то в глубинах истории. «Да, тень отца… — думает Хью Эльсинор. — Тень, которая следит за Эльсинорами из поколения в поколение, как за ним тень его отца, подполковника Уильяма Хью Эльсинора, а за ним тень его отца майора Хью Дабл-ю Эльсинора первого и так далее, и так далее, до первого датского Эльсинора»…

И что теперь? Вечером он получил новое задание, сказал: «есть, сэр!» и утром оказался в первом контингенте американских войск, посланных в Афганистан для борьбы с терроризмом, чтобы обнаружить и уничтожить укрытия исламских радикалов, ожидая, что здесь он отомстит за невинных жертв в Нью-Йорке, Вашингтоне и на поле около Питсбурга. Кроме того, он надеялся, что здесь он получит первое повышение. Вторую награду. Третью звездочку. И вот теперь он смотрит невидящим взглядом на холодное небо над Кандагаром, и в калейдоскопе зрачков бежит геометрически сломанный фильм его желаний, мечтаний, ожиданий…

Узнает ли кто-нибудь об этом? Увидит ли тень разочарования в глазах? Сумеет ли прочитать сообщение, которое надо было передать его матери, потому что он был неженат — недавно распалась его последняя любовная связь, и у него, кроме воспоминаний и пока еще живой матери, не было никого. Передаст ли кто-нибудь матери его послание:

«Правило номер три — выполнено.

Правило номер два — выполнено.

Миссия — не выполнена.

Правило номер один — нарушено».

Сумеет ли он сказать ей, что его мечта осталась мечтой, намерение повторить жизнь отца и ее — когда он найдет такую девушку, как она — невыполненным; желание закончить свою карьеру на крупной базе в чине, по меньшей мере, на звездочку, если не на порядок, выше, чем у отца, невыполненной. Семейная часть большой серой линии прервалась… Поймет ли это кто-то из команды, сворачивая флаг с его гроба в Арлингтоне и передавая ей, что его взгляд остается здесь, прикованный к высокому холодному небу над Афганистаном, в его невыполненной миссии, пока он думает, откуда летит пуля, чтобы пробить его грудь, и пока он истекает кровью, льющейся на чужую землю, а его отряд по-прежнему отбивает нападение, тем не менее, сумев забрать пластинку с его именем и номером, в то время, как вода из клепсидры, из него быстро уходит жизнь, в его глазах теперь больше нет теплых воспоминаний, они наполняются холодным небом серого, каменистого, неизвестного и враждебного пейзажа.

Вдруг он увидел мост через Неретву в виде белой радуги, соединяющей неведомые берега. Это его утешило. Наконец, у него было что-то знакомое и красивое, и потому теплое, в этом холодном, незнакомом и уродливом пределе.

96

На вокзале в Скопье воздух от жары расширился так, что, казалось, давил на грязные затемненные стекла зала ожидания. Учительница, задремавшая на скамейке в большом и пустом зале ожидания, вздрогнула и открыла глаза, возвращаясь к действительности. Кирилл сидел на своем сиденье рядом с плетеной сумкой, полной бутылок с ракией, и курил, одновременно обмахиваясь железнодорожной фуражкой, которую держал в другой руке.

С платформы наверху по лестнице в зал ожидания спускался Гордан.

— Господи, я задремала, — сказала учительница, поправляя волосы, — чего только ни увидишь во сне!

— Для меня нет разницы, — цинично заметил Кирилл, продолжая обмахиваться, — мне все равно только кошмары снятся. Вот и недавно, когда я тут ненадолго прикорнул.

— Жаль, — сказала женщина и потрогала свое разноцветное платье, думая о Нью-Йорке.

— Вы все еще здесь? — спросил Гордан, вернувшийся из своего далекого путешествия.

— Здесь, где еще? — ответил в присущем ему грубом тоне Кирилл. — Я все время — до Куманова и обратно. Еще немного, и мой сын придет из армии. Скоро подпишут какой-то мир. Рамочный договор…

— Я никогда никуда не ездила, — сказала учительница. — Не знаю, почему. Не хотела испортить мечты. Теперь везде все одинаково. Если мечтать, уж лучше мечтать дома. Я приеду сюда, поговорю с Кириллом, потом поеду домой…

— А кумановский поезд все еще опаздывает? — спросил Гордан.

— Опаздывает, — на этот раз спокойно ответил железнодорожник. — Может быть, стреляли в состав. Может быть, под поезд бросили бомбу. А может, просто опаздывает, как обычно. Ты один вернулся?

— Один, — сказал Гордан. — Моя девушка вернется в будущем году. Ей нужно защитить там диссертацию.

— Отлично, — сказала учительница, — нам нужны образованные кадры…

— …эй, парень, не хочешь, однако, немного выпить? У меня хорошая, для себя гнал.

— Я же тебе сказал, я не пью, — заявил Гордан и сел на одну из пустых скамеек с той же стороны, как и тогда, когда впервые встретился с ними.

— Я и тогда сказал тебе, это — ваша ошибка. Не пьете, зато колетесь. Ладно, давай угощу… Лучше быть алкоголиком, чем наркоманом. Я же тебе говорил: «лучше биться, чем так мириться».

— Когда же, Кирилл, ты отправишься… — сказала женщина в разноцветном летнем платье.

— Вопрос в том, когда мы все отправимся… — прокомментировал Кирилл.

— Чем мы согрешили, кто его знает… Главное, войны мы не заслужили, — сказала учительница.

— Заслужили. Еще как! — так же спокойно сказал Гордан и вытянул ноги, а руки раскинул на подлокотники соседних кресел, составлявших скамейку. — История тебя наказывает. Отправляет в цирк. Чтобы над тобой потешались другие. Чтобы ты участвовал в фарсе. Всемирном фарсе.

Вдруг послышались звуки прибывающего поезда, скрип тормозов, поезд остановился. Все посмотрели на выход к платформам.

— Поезд пришел…

Кирилл и учительница заторопились и встали. Гордан не двинулся с места. Он остался сидеть на скамейке, будто распятый посреди большого зала ожидания. Двое других взяли свой багаж, быстро направились к лестнице и почти бегом начали подниматься наверх, к платформе с прибывшим поездом. Вдруг посередине лестницы остановился сначала мужчина, потом и женщина.

— Послушай-ка! Давай, парень, пошевелись! Поехали со мной в Куманово.

Учительница улыбнулась.

— А чем плохо, как сейчас? — сказал Гордан. — Мы видимся, общаемся. Иногда ругаемся, скорее, чтобы время провести. Поторопись, я думаю, что сегодня ты продашь всю ракию.

— А ты? — Кирилл обратился к Гордану. — Ты был там, в этом… как это называется.

— Парамарибо.

— Точно.

— Ты знаешь, мы все стремимся туда. Думаем, что никому там не одиноко, раз все мы вместе. И я считал, что смогу уехать один. Да не тут-то было. Что мне там делать одному? Одному не хочется даже за газетой бежать, а не то что в Парамарибо ехать. Если я еще раз поеду за границу, то только, когда она меня позовет. Всю жизнь она была здесь, а я смотрел на нее, как будто она была в отъезде. Теперь я понимаю, что всю жизнь я ее ждал.

— Ну, не валяй дурака, парень, — сказал железнодорожник. — Поехали до Куманова. Я тебя познакомлю с сыном. Выпьем, закусим… Погуляешь, полегчает тебе маленько.

— Правда, молодой человек, почему бы вам не поехать? Вот где… — добавила учительница.

— Я пойду домой. Хочу отдохнуть. Найти работу, быть с моими и дождаться ее.

— Дом есть дом, — сказала учительница.

— Это правда, — сказал Кирилл. — Гуляй, где хочешь, но домой приходи… Хуже уж тут в любом случае не будет.

— И то правда… — сказал Гордан. — Хуже не будет. Но ведь не всегда так было. Парамарибо сегодня — это как Македония вчера. Возможно, завтра люди из Парамарибо будут переселяться именно в Македонию…