Разыскания истины - Мальбранш Николай - Страница 71

Правда, дети, по-видимому, не способны к размышлению об истине и к наукам абстрактным и возвышенным, потому что их

174

мозговые фибры, будучи слабыми, очень легко приводятся в колебание предметами даже самыми незначительными и наименее ощутимыми, и душа их, так как ее ощущения необходимо будут соразмерны колебанию фибр, принуждена оставить метафизические идеи и идеи чистого мышления, чтобы обратиться единственно к своим ощущениям, так что, по-видимому, дети не могут рассматривать с достаточным вниманием чистые идеи истины, будучи столь часто и легко отвлекаемы неясными чувственными идеями.

Однако можно возразить на это: во-первых, легче семилетнему ребенку отрешиться от заблуждений, в которые нас вводят чувства, чем человеку шестидесяти лет, всю жизнь свою следовавшему детским предрассудкам; во-вторых, если ребенок не способен к ясным и отчетливым идеям истины, то его, по крайней мере, можно предупреждать во всевозможных случаях, что его чувства его обманывают; если невозможно научить ребенка истине, то, по крайней мере, не дблжно его поддерживать и укреплять в заблуждениях;

наконец, хотя самые маленькие дети и совсем подавлены массою приятных и тягостных чувств, однако это не мешает им в короткое время выучивать то, что лица старшие не могут сделать в гораздо больший срок, как-то: изучить порядок и отношения, существующие между словами и всем, что они видят и слышат; причем, хотя знание этих вещей зависит исключительно от памяти, однако, как видно, распознавание их наименований требует от детей также большого напряжения рассудка.

II. Так как причина, по которой дети не способны к абстрактным наукам, заключается в той легкости, с какою мозговые фибры у детей получают сильные впечатления от чувственных предметов, то легко помочь этому. Ибо мы должны сознаться, что если бы устранять от детей страх, желания и надежды, не причинять им страданий и отвлекать их, насколько это возможно, от их маленьких удовольствий, то можно было бы, как только они выучатся говорить, научить их самым трудным и абстрактным вещам или, во всяком случае, наглядной математике, механике и тому подобным вещам, необходимым в дальнейшей жизни: им не приходится прилагать свой разум к абстрактным наукам именно тогда, когда их волнуют желания и пугают наказания; — на это крайне необходимо обратить внимание.

Ибо как честолюбивый человек, который только что или потерял бы свое имущество и свою честь, или сразу был бы возвышен в такой высокий сан, о котором и не мечтал, не был бы в состоянии решать метафизические вопросы или алгебраические уравнения, но мог бы делать только то, что внушало бы ему чувство в данную минуту, — так и ребенок, в мозгу которого яблоко или конфеты производят столь же глубокие впечатления, как впечатления, вызываемые должностями и почестями в мозгу сорокалетнего человека. был бы не в состоянии слушать абстрактные истины, которые внушают ему. Можно даже сказать, ничто так детям не препятствует

175

успевать в науках, как постоянные развлечения, которыми их вознаграждают, и наказания, какими наказывают и беспрестанно грозят им.

Кроме того, неизмеримо важнее, в данном случае еще то обстоятельство, что страх наказаний и желание чувственных наград, какими занимают разум детей, совершенно удаляют их от благочестия. Благочестие еще абстрактнее науки, оно еще менее по вкусу испорченной природе. Разум человеческий довольно склонен к учению, но он не склонен к благочестию. Если же сильные волнения препятствуют нам учиться, хотя в учении от природы мы находим удовольствие, то разве мыслимо детям, всецело занятым чувственными удовольствиями, которыми их награждают, и наказаниями, которыми их стращают, сохранять достаточную свободу духа, чтобы любить дела благочестия?

Способность разума весьма ограничена; не много нужно, чтобы занять его всецело, и в то время, когда разум занят, он не способен к новым мыслям, если предварительно не освободиться от прежних. Но, когда разум занят идеями чувственными, он не может освободиться от них по своему желанию. Для понимания этого следует обратить внимание на то, что мы все непрестанно стремимся к благу в силу естественных наклонностей, и удовольствие есть признак, по которому мы отличаем благо от зла; поэтому удовольствие неизбежно действует на нас и занимает нас более, чем все остальное. Раз удовольствие связано с пользованием чувственными вещами, потому что они составляют благо для тела человека, то своего рода необходимость сообщает этим благам способность всецело занимать наш разум, пока Господь не сообщит им известной горечи, вселяющей в нас отвращение и ужас к ним, или пока Он посредством своей благодати не даст нам почувствовать ту небесную радость, которая превосходит все земные радости: «Dando menti coelestem delectationem, qua omnis terrena delectatio superetur».'

Так как, далее, мы столько же стремимся избегать зла, сколько стремимся любить благо, и так как страдание есть признак, который природа связала со злом, то все, что было нами сказано об удовольствии, должно в обратном смысле быть отнесено к страданию.

Поэтому, очевидно, так как вещи, доставляющие нам удовольствия и страдания, завладевают всецело разумом и не в нашей власти по своему желанию отвлечь от них внимание, то нельзя детей, как и остальных людей, заставить любить благочестие, предварительно не научив их, согласно заповедям евангельским, равнодушно относиться ко всем вещам, действующим на чувства и возбуждающим сильные желания и сильные опасения, потому что все страсти затемняют и заглушают благодать и ту внутреннюю радость, какую Господь дает нам чувствовать в нашем послушании Ему.

' Блаженный Августин.

176

Самые маленькие дети имеют такой же ум, как и взрослые люди, хотя у них нет опытности; у них есть такие же наклонности, хотя у них желания и иные, чем у взрослых. Следовательно, их должно приучать руководствоваться разумом, насколько это возможно для них, и побуждать их к послушанию, ловко направляя их добрые наклонности. Однако удерживать их в послушании путем воздействия на их чувства — значит заглушать их разум и извращать лучшие их наклонности: ведь они будут тогда исполнять свои обязанности только наружно; добродетели не будет ни в их разуме, ни в их сердце, она им будет почти неизвестна, а любить они ее будут еще меньше;

дух их будет поглощен только страхами и желаниями, чувственными отвращениями и привязанностями, от которых они не смогут отрешиться, а следовательно, не смогут стать свободными и пользоваться своим разумом. Дети, воспитанные этим низким и рабским образом, приобретают понемногу известную невосприимчивость ко всему, что требуется от порядочного человека и христианина, и сохраняют ее на всю жизнь; в том же случае, когда они надеятся избежать кары за свои проступки, благодаря своей власти или своей ловкости, они предаются всему, что тешит вожделение и чувства, потому что на деле им не знакомы иные блага, кроме благ чувственных.

Правда, есть случаи, когда необходимо наставлять детей посредством влияния на их чувства, но это следует делать только тогда, когда недостаточно одного убеждения. Прежде следует убеждать их в том, что они должны делать; при этом, если окажется, что они недостаточно развиты, чтобы понять свои обязанности, то, кажется, лучше их оставить в покое некоторое время, ибо принуждать их делать наружно то, необходимость исполнения чего они не осознают, не значит наставлять их: наставлять можно дух, но не тело; — если же они отказываются делать то, необходимость исполнения чего они понимают, то для предотвращения этого нужно употребить все усилия, можно даже прибегнуть к суровым мерам, ибо в этом случае тот, кто жалеет сына своего, скорее его ненавидит, чем любит, как говорит мудрый.'

Если наказания не наставляют дух и не заставляют любить добродетель, то, по крайней мере, они научают некоторым образом тело и не допускают полюбить порок, а следовательно, стать рабом его. При этом следует особо заметить, страдания не поглощают так сил души, как удовольствия: о них легко перестают думать, как только перестают терпеть их и не имеют повода более опасаться их; ибо в этом случае страдания не действуют на воображение, не возбуждают страстей, не раздражают вожделения, наконец, предоставляют полную свободу разуму думать, о чем ему угодно. Итак, можно пользоваться наказаниями по отношению к детям, чтобы удерживать их в повиновении или наружном повиновении.