Битвы за корону. Три Федора - Елманов Валерий Иванович - Страница 96

Поневоле усомнишься.

Навряд ли я сумел бы до конца развеять его неверие, но изрядно поколебать его мне удалось. Как? Да очень просто. Я отправил гвардейца за Годуновым. В смысле, распорядился подогнать его карету поближе к нашей и когда мой приказ выполнили, проявив максимум мер предосторожности, вывел его, усадил напротив Кызы и попросил рассказать все, что он знает о моих видениях и сколько раз они сбывались.

Заодно, воспользовавшись образовавшимся перерывом, я успел повидать бывших пленниц. Точнее одну и отнюдь не ту, с которой хотел встретиться. Марина Юрьевна выглядела – учитывая ситуацию – изумительно. Уверившись, что самое страшное позади, она весело щебетала, осыпая меня комплиментами и даже пару раз успела напомнить про сундуки с нарядами – не забыли ли их погрузить в кареты. Ну и про серебро свое не забыла поинтересоваться – как, мол, не разграбили его? А вот Ксюша….

Увы, но как сообщил мне Арнольд Листелл, вышедший из возка, где она сидела, ей не хотелось бы пока показываться передо мной. Мол, он хоть и проявил все свое немалое врачебное искусство при наложении на ее лицо повязки, но царевна весьма сильно опечалилась, успев поглядеть на себя в зеркало. Потому она настоятельно просила никого до нее не допускать….

Пришлось разговаривать, приоткрыв дверцу ее колымаги, но стоя к ней спиной. Одно хорошо. Как авторитетно заявил Листелл, рана у нее неглубокая, потому при наличии знающего лекаря, который сумеет обеспечить надлежащий медицинский уход, заживет она быстро. Я посмотрел на его самодовольную рожу и отчего-то усомнился и насчет знающего лекаря и насчет надлежащего медицинского ухода, но, как назло, вмешалась сама Ксюша. Не в добрый час принялась она меня уверять, что у нее все хорошо, а Арнольд Иоганыч перевязал ее столь искусно, что ей вовсе не было больно, ну ничуточки, да и теперь почти не болит. И слушая ее бодрый голосок я успокоился.

В свое оправдание скажу одно: не тем голова была занята, совсем не тем. Да и поторапливаться следовало. Час времени – не так и много, если за него надо успеть провести успешные переговоры. И я поплелся обратно к карете с Кызы, где Федор взахлеб рассказывал хану о том, что и он сам, и его матушка доселе живы именно благодаря моим пророческим видениям. Ну и моим последующим действиям, предпринятым для устранения увиденной в будущем опасности.

Думаю, какие-то сомнения у хана остались. Но нестрашно. Главное, что он допустил: я действительно мог видеть нечто эдакое и, как знать, вдруг оно – правда. И едва Годунов после моего недвусмысленного намека нехотя вылез из колымаги, пожаловавшись, что не успел рассказать и половины, как я выдал Кызы свой прогноз о событиях, которые приключатся в Крымском ханстве после его скорой, уже в следующем году, смерти.

Положа руку на сердце, сознаюсь – безбожно врал, не имея ни малейшего понятия, как на самом деле произойдет. Но звучало все логично. Мол, недолго сидеть в Бахчисарае наследнику хана Тохтамышу, ибо в Стамбуле примут решение усадить на освободившийся трон младшего брата Кызы Селямета, некогда бежавшего к османам. Что станет после этого и с первенцем Кызы, и с Сефером, и с остальными сыновьями, я говорить не стал, но столь выразительно закатил кверху глаза, что мой собеседник понял и без слов.

Понял, но смириться не захотел, попытавшись меня опровергнуть и попросил припомнить, когда мне довелось наблюдать это самое видение. Но я не спасовал. Не зря же я беседовал с купцом Сахибом, а потом с отцом Исайей. Вначале я небрежно пояснил, что произошло это событие уже давно, аж в декабре, попутно извинившись, что до сих пор помалкивал – недосуг было, как раз в поход на Эстляндию пошел, да и позже дел масса навалилась.

Хан не отстал, попытавшись выяснить, какого именно числа. Поначалу я пожал плечами – разве упомнишь, но мой собеседник настаивал и я, старательно потирая лоб, «припомнил», что примерно за пару недель до рождества Христова.

Кызы призадумался, шевеля губами и что-то считая в уме. Очень хорошо. А еще через минуту меня «осенило» и я завопил:

– Ну как я мог забыть! Это ж мне в канун праздника Николая-угодника приснилось, значит… ну да, точно, в ночь на восьмого декабря. Я поначалу даже решил, будто он сам мне его ниспослал, да непонятно стало – почему вдруг о крымском хане.

Кызы побледнел, выдавив одними губами:

– Лейлят-аль-кадр…

– Какой кадр? – простодушно удивился я, вопросительно уставившись на него и делая вид, что понятия не имею, чего он там лопочет.

– Это особая ночь, – мрачно пояснил он. – Ее еще называют ночь могущества. В эту ночь…, – он запнулся, замявшись, но продолжил, – аллах ниспослал людям Коран через пророка Мухаммеда.

– Ух ты! – восхитился я, поинтересовавшись. – А это хорошо или плохо, что видение пришло мне именно в эту ночь?

Он вяло отмахнулся, так и не сказав, что эту ночь согласно мусульманских поверий называют «ночью предопределения», поскольку именно во время нее аллах принимает решения о судьбах людей.

Одним словом, сумел я его и напугать, и, одновременно, заинтриговать, после чего он стал куда податливее и мы договорились окончательно и обо всем. Долгожданная тишина, воцарившаяся за окном кареты (тысячники татар наконец-то навели порядок), меня изрядно вдохновляла, да и домашние заготовки имелись, импровизировать почти не приходилось. Едва хан начинал морщиться от моего очередного предложения, я мгновенно выкладывал запасной вариант, более приемлемый для него, и переговоры продолжали продвигаться.

Тяжелее всего мне пришлось, когда встал вопрос о дальнейшей судьбе его и его сыновей. О ней можно было бы и соврать, и тогда, глядишь, удалось куда быстрее договориться об остальном, но лгать я не хотел.

Однако я сумел и это «слабое звено» превратить в сильное, заявив, что мог бы обмануть его, пообещав немедленно отпустить их всех, а впоследствии, будучи в Скородоме, отказать и упрятать за решетку. Но я не желаю нового обвинения во лжи, а потому предпочитаю говорить правду, какой бы неудобной для меня она ни являлась. Потому и заявляю – прибыв в Скородом, отпущу одного из сыновей по его собственному выбору. Второй вместе с самим ханом останется «погостить» на Руси. Правда, ненадолго, ровно до тех пор, пока его войско не покинет пределы страны. Едва в Москву прибудут гонцы, извещающие об этом, как на следующий день я сам провожу хана с сыном и с тысячным отрядом его собственных воинов, оставшимся здесь, к нашим южным рубежам.

И ведь сработало. Именно после этого Кызы, устало вздохнув, заявил:

– Если бы ты пообещал отпустить всех нас сразу, дальше я бы разговаривать с тобой не стал, но теперь вижу, ты и впрямь стараешься быть со мной честным. Но как я….

 Далее пошли детали. Хану требовалась надежная подстраховка, все-таки до конца он мне не верил, и я с охотой помогал ему в ее поисках. Предложения и варианты так и сыпались из меня, как горох из худого мешка. Хочешь, чтоб я отпустил твоего сына раньше – пожалуйста. Могу пойти и на такое. А чтобы я при всем желании не смог нарушить своего слова, давай сделаем так…. Не пойдет? Хорошо. А эдак? Тоже не устраивает? Ничего страшного. А от такого ты не откажешься? Вот и хорошо, поехали дальше….

Был с его стороны и еще один каверзный вопрос. Дескать, может статься, что мои посулы впоследствии отпустить его вместе со вторым из сыновей окажутся пустым звуком, ибо государь их отменит. И ехидно усмехнулся, вопросительно глядя на меня: чем ответишь, князь?

– После всего, что мною сделано?

Хан неопределенно пожал плечами, пояснив, что помимо меня имеются и другие советники. Кто знает, возьмут и уговорят.

– Это возможно, – скрепя сердце, согласился я. – Но тогда я… устрою тебе побег и сам выведу к нашим рубежам.

И снова последовало пристальное вглядывание в мое лицо. Осмотром Кызы оказался доволен, с усмешкой заметив, что уже сейчас видит мою дальнейшую судьбу, ибо такие, как я, возле трона задерживаются ненадолго. Они слишком неудобны для государей – чересчур смелы, излишне прямы, не в меру правдивы и так далее.