Вкус ужаса: Коллекция страха. Книга III - Ховисон Дэл - Страница 54

Стейнекер прервал ее:

— И почему наша разведка доложила, что его святейшество, ваш Папа Римский, использует вашу тварь в самых разных делах?

— Но с годами она росла, — предупредила монахиня. — И ее силы росли вместе с ней, силы, которые больше не ограничивались простым общением с мертвыми. — Она смолкла, когда Стейнекер прижал ее к двери. — Вы спросили, почему мы открыли перед вами ворота? Чтобы открыть их, требуется двенадцать человек, открыть створки можно только вручную. — Она смотрела уже не на Стейнекера, а на всех солдат. — Мы не открывали ворота, господа. Мать-основательница впустила вас.

Стейнекера это не впечатлило.

— Так почему мы не видели ее там?

— Потому… — начала она и запнулась. Внезапная тишина сделала следующую фразу еще более зловещей. — Ей не требуется выходить, чтобы ворота открылись.

— Хватит разглагольствовать, сестра. Откройте дверь, — приказал Стейнекер.

— Вас атаковали люди из снега? Мы не посылали их, чтобы вас остановить! — Она повернулась к нему, но Стейнекер уже дергал за железную ручку двери. Дверь была закрыта. Монахиня продолжила шепотом: — Мы даже не знали о вашем приближении.

— Откройте дверь, сестра.

— Она знала. Мать-основательница. Она подняла их из снега, в котором они упокоились, и отправила их остановить вас!

И тут Стейнекер впервые заметил в ее глазах страх. Но боялась она не его.

Она боялась того, что за дверью.

Это ему не нравилось, и, чтобы не выдать волнения, Стейнекер шагнул назад, к солдатам и молодому Гансу, прошептав последнему на ухо:

— Возвращайся в обеденный зал. Найди Герхарда, пусть сообщит наши координаты по радио. Скажи, что нам может понадобиться подкрепление.

Стейнекер схватил канделябр у сестры Мэри Рут и передал адъютанту. Ганс и кольцо света растворились в темноте коридора, а Стейнекер вернулся к матушке О’Сайрус.

— Открывай.

— Существует протокол общения с ней, — сказала она.

Стейнекер обернулся к оставшимся пятерым солдатам.

— Если кто-то появится в коридоре, пристрелите его. — Потом кивнул шестому. — Доставай пистолет, будешь прикрывать нас.

— Если вы позволите мне вести разговор с ней, вы окажете себе немалую услугу. — Матушка О’Сайрус вставила ключ в замочную скважину. Он оттолкнул ее и сам повернул ключ. Древний механизм щелкнул, Стейнекер ухватился за массивные железные ручки и потянул дверь на себя. Ржавые петли завизжали, как свинья под ножом, и дверь раскрылась. За ней было огромное темное помещение.

Лунный свет из высоких прямоугольных окон заливал огромную фигуру в нескольких метрах от входа. Стейнекер взял канделябр настоятельницы и шагнул вперед, к силуэту. Только тогда он смог оценить истинные размеры существа, сидевшего в центре комнаты.

Мать-основательница была не только невероятно старой, она была огромной.

Примерно в три раза больше любого нормального человека, невероятно оплывшая женщина неподвижно сидела на деревянном кресле такого размера, что у Стейнекера перехватило дух. Солдаты уставились на нее с изумлением. Огромная голова основательницы склонилась вперед, как во сне, толстые седые пряди волос были спутанными и грязными, как швабра. От громкого храпа массивные плечи поднимались и опадали, и видно было, что к полу мать-основательницу приковывают толстые ржавые цепи.

В первый миг Стейнекер просто не мог найти слов.

— Почему она прикована?

— Она иногда нападает… на некоторых сестер, — прошептала матушка О’Сайрус.

— Но она же не может двигаться.

— Она кусает их, герр Стейнекер, когда они подходят кормить или купать ее.

— Она безумна?

Матушка О’Сайрус сказала что-то на латыни, затем перевела:

— Она блаженная.

Изумленные офицеры подошли ближе, словно пытаясь убедиться в существовании такой странной человеческой мутации.

— Разбудите ее, — велел Стейнекер.

— Она никогда не спит.

— Докажите, что эта старуха и есть ваш некромант, — прошипел он, — и что вы не пытаетесь выставить нас дураками!

— Вы видели ее силы, — сказала матушка О’Сайрус.

— Я сказал, докажите мне, что это именно та тварь, что нам нужна! Скажите, что мы желаем с ней поговорить!

— Она слышит каждое наше слово, герр фельдмаршал, поверьте. Но она делает лишь то, что желает. Она не станет давать представления, как мартышка на цепи.

— Она и так на цепи, сестра! И если она делает только то, что захочет, пусть либо захочет со мной говорить, либо увидит, как я убиваю ее орден. Сержант Киммель, пристрелите старуху.

Киммель посмотрел на него.

— Приказываю! — рявкнул Стейнекер.

Сержант поднял «Люгер» и направила на сестру Мэри Рут. Заметил, как лихорадочно дрожат ее руки, и перевел пистолет на другую.

— Которую из старух, герр фельдмаршал?

— Да любую же, идиот!

— Не стоит этого делать, герр Стейнекер, — предупредила матушка О’Сайрус. — Мать-основательница любит поучать. Особенно по поводу заповедей.

— Стреляй в любую! — крикнул Стейнекер, и Киммель снова навел пистолет на сестру Мэри Рут, выстрелил, не целясь, — и его собственная грудь расцвела раной.

Сержант зажал рану и широко распахнутыми глазами уставился на дымящийся пистолет, который превратился в кусок искореженного металла. Пуля вылетела с другой стороны ствола!

Падая на пол, Киммель услышал слова матушки О’Сайрус:

— Относись к людям так, герр фельдмаршал…

Майор Грюнвальд шагнул вперед, прицелился в лоб сестры Мэри Рут и нажал на курок. Пуля пробила его собственную голову, Грюнвальда отбросило назад, спиной в стену.

— …как хочешь, чтобы они относились к тебе. — Мать-настоятельница склонила голову.

Стейнекер обернулся, выхватывая «Люгер», навел на нее ствол. Монахиня, не поднимая головы, тихо сказала:

— Я не советовала бы вам это делать.

Фельдмаршал медленно опустил оружие, когда в комнате раздался странный звук: сильный густой гул, словно включился какой-то древний механизм.

Мать-основательница смеялась.

Звук был низким, горловым, и при этом походил на урчание в животе огромной древней твари. Ее плечи затряслись, цепи зазвенели, большая голова поднялась, лицо попало в полосу света. И это лицо было куда кошмарнее, чем он мог бы себе представить. Время и обжорство исказили черты до полной неузнаваемости, она была похожа на старую народную куклу с головой из сушеного яблока. Складки и борозды морщинистой плоти были такими глубокими и тяжелыми, что закрывали даже глаза, старуха казалась слепой.

— Как же ужасно… — Стейнекер подумал, что матушка О’Сайрус говорит о жутком создании, прикованном к креслу, — как ужасно понять, что вся твоя власть заключена в оружии, а оружие используют против тебя.

— Хватит лицемерия, сестра! — выплюнул он. — Не убий! Никогда не слышали такой заповеди? Вы нарушаете свои же собственные правила.

Мать-основательница захохотала так, что кресло угрожающе заскрипело. Стейнекер чувствовал, как дрожит пол под ногами.

— Вы ищете веры, герр фельдмаршал?

Комната внезапно содрогнулась, как от удара. Дверь захлопнулась, и Стейнекер бросился к ней, чтобы снова открыть.

В темном коридоре парили тела солдат.

Фельдмаршал выставил перед собой канделябр и в оранжевом свете увидел винтовки, бесполезно лежащие на полу под ногами солдат, поднявшихся в воздух.

Но они не парили — их проткнули насквозь.

Все солдаты были надеты спинами на металлические крючья для канделябров, словно их — всех одновременно — приподняла и швырнула на острые колья неведомая сила, и эта сила оставила их висеть в коридоре, как мрачный барельеф.

Стейнекер подбежал к ближайшему солдату, из открытого рта которого стекала кровь. Фельдмаршалу хватило одного взгляда на блестящую кровавую массу, соскользнувшую с конца железного штыря в стене. Это была печень солдата. Сила удара выбила ее из тела прямо под ноги Стейнекеру.

Тихий шепот зашелестел в коридоре:

— Мы не получаем от этого ни малейшего удовольствия, герр Стейнекер, ни малейшего. — Это матушка О’Сайрус шагнула из тьмы комнаты в коридор. — Как только она открыла вам ворота, мы уже знали, что никто из вас не уйдет отсюда живым.