1923 (СИ) - Иванов Олег Эдуардович - Страница 96

Вот и все международные дела. Дзержинский и Сталин за рубеж не лезли — им было не до этого. Иностранный отдел ОГПУ был в процессе становления, да и позиция Бокия, как представителя чекистов была недвусмысленна. Сталин как помнил Николай вообще отрицательно относился к идее революции в Германии на этом этапе. Он всегда был реалистом, и хорошо понимал, что в том бардаке, который творился в Берлине в 1923 году взять власть было бы не трудно. А вот что потом с ней делать? Ввязаться в войну с Антантой? Так ведь побьют, как есть побьют. Понадеется на авось, как Лев Давыдович? «Ввяжемся в драку, а там посмотрим?» — такая позиция будущему вождю народов сильно претила. Весь его последующий опыт говорил, что он внимательно продумывал свои шаги и все их последствия. Так что, как не крути, как не верти, а в числе подозреваемых оставался один НАРКОМВОЕНМОР, товарищ Троцкий.

Николай вздохнул и полез смотреть в справку по Урицкому. Где служил и что делал — все эти сведения ему ничего не говорили. Племянник Урицкого, того самого, убитого в 1918 году, воспитывался в семье Воровского. Вацлава Вацлавовича судя по всему. Коля помнил, что того убили в Швейцарии в 23, весной. Впрочем, эта фамилия где-то попадалась. Где-то недавно я он нём читал. Только не машинку, а рукопись. Он напрягся и полез в портфель, за бумагами про немецкие деньги. Точно, там было донесение об отношениях Балабановой и Вацлава Вацлавовича. Похоже, что они любили друг друга. И где они любили — в Швейцарии и Стокгольме? Воровский, он что, тоже из пломбированного, что-ли?

Сделав для себя заметочку, что надо будет этот вопрос уточнить, Коля потянулся во весь рост. За окном уже начинало смеркаться и читать было трудно. От долгого сидения спина затекла и захотелось размяться. Надежда спала на полке, и он не стал её будить. Что-то в Питере её сильно мучило, потому что из своих походов она возвращалась уставшая и очень молчаливая. Даже её привычная улыбка и та реже появлялась на лице. Он подоткнул оделяло и пошёл в салон.

Там горел свет и народ в лице Бокия и Аршинова активно пил коньяк, закусывая как положено осетринкой и лимоном. Он подошёл к столу, и Глеб Иванович тут же полез доставать новую рюмку.

— Ну как, поспали? — спросил он, сноровисто наливая алкоголь. Лил как положено, не много, но и не мало. Аккурат на один глоток.

— О чём идёт столь возвышенная беседа. Под такие напитки нельзя говорить о трупах и прочей ерунде. — сказал Николай, рассматривая коньяк на свет. Он был хорош, потёки по краям рюмки отчётливо говорили об этом.

— Мы обсуждаем литературу — Степан подцепил вилкой кусочек рыбки и стал поудобнее ее располагать на тарелке.

— А я предлагаю за неё выпить — тоном профессионального тамады сказал Бокий и тут же сделал, что сказал. Коля и Аршинов последовали его примеру, и тут же пустились в спор по поводу последней повести Толстого «Ибикус». Коля его когда-то читал, классе в девятом, но, естественно, ничего не помнил. Чьи-то приключения в революция и гражданскую войну. Кажется ещё и эмиграция там была. Но, в целом, Николай Толстого Алексея за писателя не считал, хотя в школьные годы читал с удовольствием. Потом, на фоне Булгакова, он как-то не шёл.

— А мне близка позиция Эренбурга из Хулио Хуренито. ЦК пытается подмять под себя литературу, а этого не может получиться в принципе. Потому что художник свободен как птица. И попытка запереть его к летку, пусть даже золотую, приведёт к его гибели. Человек останется в клетке жить, а вот художник умрёт.

Этой длинной фразой он резюмировал свое отношение к политике советской власти в этом направлении, и тут же спросил Бокия, хотя ещё минуту назад не хотел этого делать.

— А что, Воровский был в войну за границей?

— Кажется да, ответил начальник спецотдела. Точно да. Он с Лениным возвращался. И с Ганецким он знаком очень хорошо — упредил он второй вопрос. — Что мысли на эту тему появились?

— Они никуда и не уходят. Куда же им деться.

— Ты считаешь, что это личная инициатива Урицкого-младшего?

Коля удивился.

— А ему то это зачем? А потом, он что, имеет соответствующие полномочия на такие масштабные действия?

— В нашем хаосе любые полномочия можно получить. Было бы желание. А уж в наших службах — вообще не проблема.

— Нет, мужики, тут дело не в одном человеке, пусть даже сошедшем с ума — Степан наконец кончил прожёвывать свой кусочек. — Я просто чую — за этим стоит чья-то организованная воля. Но Урицкого надо бы допросить.

— Где, в Германии? — Бокий стал наливать следующую порцию.

Было видно, что пить он любит и умеет. Под столом, как заметил Коля стояли ещё две бутылки, но мужики держались молодцом.

— Из Германии его не вытащишь. Я думаю, что его и немцы там не найдут, не то, что мы.

— Можно оформить запрос на возврат в Москву — предложил Бокий. — Дзержинский подпишет, Сталин тоже. Прискочит как миленький.

— Почему нет. Только если он замешан в наших делах, то он уже в Москве — сказал Коля. Нечего ему в Германии делать. Всё равно всю его «черную мессу» мы сорвали. Он теперь или её по новой будет организовывать, или другие пути искать. А это надо делать у нас. В Германии новых путей нет. У них тупик и капиталистическое загнивание.

После выпитого коньяка его тянуло на длинные, округлые фразу в стиле партийного руководства массами. Впрочем, чёрт с ним, с массами, лениво подумал он, а Бокий, тем временем, лихо наливал по новой.

Глава 24

За окнами Центрального Комитета бушевала гроза. Молнии разрывали низкие тучи и между их вспышками и раскатами грома почти — что не было перерыва. Товарищ Сталин сидел за столом и, морщась при особо сильных ударах, набивал трубку. Сушин уже ушёл и Николай остался один.

— Итак, самое печальное во всей этой истории это то, что мы с Вами плетемся в хвосте. Мы всё время догоняем несущиеся события, и хорошо, если догоняем. Непонятные люди творят чёрт знает что у нас под носом, а мы даже не можем понять, что и зачем они делают. Это не порядок.

— Я думаю, Иосиф Виссарионович, что концы надо искать в секретариате Владимира Ильича. Пока что всё упирается туда. Пока мы не поймём роль Марты Фрислер в этой истории, мы не сможем двинуться вперёд. Я старался не поднимать этот вопрос в присутствии товарища Бокия. Для него действия Ганецкого напрямую связаны с письмом студентов — что-то вроде чудачества, попыток при помощи шаманства вылечить Ленина. Но вчера я попросил Аршинова ещё раз переговорить с профессором Журавлёвым. И после этого разговора он уверен — идею написать письмо Ленину подсказала бурятам эта самая Марта.

Сталин тяжело посмотрел на Николая.

— Кто такая эта Фрислер? Я первый раз про неё слышу.

Коле стало не по себе. Опять я, что ли, вляпался в партийную интригу? Ещё этого не хватало. Или Алексей не доложил по каким-то причинам?

— Иосиф Виссарионович, давайте попроси Алексея рассказать, всё, что он знает. Может быть он собирает более полную информацию. Я его специально предупреждал, чтобы он не сильно афишировал интерес к этой части расследования.

— Товарищ Николай. Расскажите лучше Вы, а мы Алексея всегда успеем позвать. Тем более, если он собирает информацию, пусть у него будет побольше времени.

Коля подробно рассказал о Марте Фрислер и её роли в этой истории. Услышав, что предписание было подписано Гляссер, Сталин нахмурился. Он отложил трубку в сторону и стал внимательно смотреть на Николая.

— Теперь Вы понимаете, почему я просил Алексея провести дознание максимально тихо. Вы предупреждали меня о возможности такой ситуации, я выполнил Вашу просьбу.

Алексей вошёл, держа в руках тоненькую синюю папку. По формату Коля узнал «Основную карту коммуниста» и у него отлегло от сердца. Из воспоминаний он знал, что Сталин обладал редкой злопамятностью, и утрата доверия Алексеем могла в итоге привести к его гибели. Но, судя по всему. Он сумел просчитать содержание беседы, поэтому пришёл во всеоружии. Сушин вопросительно глянул на вождя и тот разрешающе кивнул головой.