Кризис современной цивилизации (СИ) - Козлов Валерий - Страница 55

Позднее, наблюдая разрушение коммунистического общества и его последствия, А. А. Зиновьев серьезно изменил свое отношение к коммунизму. В работе "Русская трагедия" (2003 г.) он пишет о советском человеке: "Если ты обладал какими-то полезными для общества способностями, хорошо учился и добросовестно работал, ты большую карьеру не сделал бы, но на достаточно высокий уровень поднялся бы без всяких карьеристских усилий. Основа советского общества позволяла многим миллионам людей жить достойно" [45, с. 9]. Сами принципы организации общества не выглядят для него теперь столь аморально: "...решающую роль играли личные способности, образование, деловые качества, поведение в коллективе. Играли роль, конечно, и другие, некоммунистические факторы: семейное положение, знакомства, карьеризм, стяжательство, коррупция и даже этническая принадлежность. Но они официально порицались и скрывались" [45, с. 61].

Можно сказать, что в результате антикоммунистического переворота положительные качества коммунального общества исчезли или резко ослабли, а отрицательные - резко усилились, будучи подкреплены официально насаждаемой идеологией и западным влиянием. Как пишет А. А. Зиновьев: "Доминирующую роль захватили западнистские принципы: принадлежность к слою и к группе, собственность, связи, предприимчивость на грани преступности и даже преступность и т. д. Люди почувствовали, что происходит социальное расслоение (имущественное прежде всего), причем на все будущее, и ринулись хватать кто сколько может" [45, с. 61]. Это, кстати, ставит под сомнение прямую связь между разгулом коммунальности и коммунистической системой. Косвенно отсутствие здесь прямой связи признал, прожив долгие годы в ФРГ, и А. А. Зиновьев, который в работе "Запад. Феномен западнизма" (1995 г.) писал, например: "По исследованиям социологов и психологов, более миллиона наемных работников в Германии является жертвами систематического психологического террора со стороны коллег. Многие исследователи условий труда считают центральной проблемой 90-х годов преследование группой сотрудников своих "слабых" коллег. Рабочее место для огромного числа людей превращается в ад. Интриги, оскорбления, шантаж, угрозы, принуждение к сексу и т. п. являются обычными явлениями" [43, с. 71-72]. К концу жизни А. А. Зиновьев пишет работу "Идеология партии будущего", где формулирует задачу создания в России новой идеологии оппозиции. Цель этой оппозиции - "...положить начало борьбе человечества за социальный идеал, альтернативный западнизму" [44, с. 237].

По мнению С. Г. Кара-Мурзы, советская (коммунистическая) система выросла в СССР из крестьянской общины в процессе массовой индустриализации: "Вытесненные при этом из села крестьяне не "атомизировались" и не стали пролетариями. Они организованно были отправлены на учебу и на стройки промышленности, после чего стали рабочими, техниками и инженерами. Жили они в общежитиях, бараках и коммунальных квартирах, а потом - в рабочих кварталах, построенных предприятиями. Это был процесс переноса общины из села на промышленное предприятие" [60, с. 101]. Происхождение наложило свой отпечаток и на практику, и на мировоззрение советского общества: "Отсюда исходили представления о том, что необходимо человеку, что желательно, а что - лишнее, суета сует. В ходе революции и разрухи этот проект стал суровым и зауженным. Носители "ненужных" потребностей были перебиты, уехали за рубеж или перевоспитались самой реальностью" [60, с.211]. Важнейшей необходимой потребностью оказалось, по мнению С. Г. Кара-Мурзы, общее для марксизма и общинного мироощущения право на труд: "Понятно, что равное право на доступ к работе возникло при советском строе вследствие обобществления средств производства. Религиозный запрет на безработицу обрел социальную и правовую базу. Будучи частичным собственником всей суммы средств производства, человек имел право на использование какой-то части средств производства, имел право на рабочее место" [60, с. 272]. Значимость этого права для преодоления отчуждения становится особенно наглядна при рассмотрении положения безработного (даже получающего пособие) при капитализме: "...утрата работы является для человека ударом, тяжесть которого совершенно не выражается в экономических измерениях - так же, как ограбление и изнасилование не измеряется стоимостью утраченных часов и сережек. Превратившись в безработного, человек испытывает религиозный страх - будь он хоть трижды атеист" [60, с. 706].

Еще одним важным идеологическо-мировоззренческим отличием советского общества от западного стало новое отношение к бедности. Западный капитализм, как отмечает С. Г. Кара-Мурза, исходит из того, что бедность является обязательным элементом и важным фактором консолидации гражданского общества [8, с. 681]. Советское отношение к бедности было принципиально иным: "И философские основания советского строя, и лежащая в их основе антропология, несущая на себе отпечаток крестьянского общинного коммунизма, исходили из того, что бедность - зло. Бедность в советской культуре рассматривалась как пережиток прошлого, как следствие недостаточного развития хозяйства или социальных аномалий. Каждый советский гражданин как член большой страны-общины и государства-семьи имеет право на получение такого количества материальных благ, чтобы вести благополучную жизнь - в достатке. Таков был официально декларированный принцип и таков был важный стереотип общественного сознания" [60, с.679].

Конечно, в переживающей крайне быструю индустриализацию советской системе возникало множество проблем, в т. ч. и в сфере организации труда. Крестьянская цикличность труда в новых индустриальных условиях превращалась в штурмовщину и недооценку техники безопасности, но в целом усиление надежности социального положения работников способствовало преодолению отчуждения и формированию нового отношения к значимости собственной квалификации: "Вопреки тому, во что поверили наши социал-дарвинисты, именно "уверенность в завтрашнем дне", вместо западного "страха за завтрашний день", позволила в СССР очень быстро сформировать спокойного работника, способного выполнять сложную работу" [60, с.711]. При этом, безусловно, система была далека от совершенства: "В обеспечении права на труд было, конечно, много дефектов, идеал "от каждого - по способностям" был далеко еще не достигнут, реальный уровень промышленного развития не позволял привести качество рабочих мест в соответствии с притязаниями образованной молодежи" [60, с. 703-704].

Однако в период зрелого социализма многое делалось для внедрения элементов творчества во все звенья производства: "В советской системе рабочие сообщали о своих наблюдениях инженеру или в БРИЗ (бюро рационализации и изобретательства), те - работникам отраслевого НИИ, посещающим завод. Через них импульс шел в НИИ АН СССР, оттуда приезжали посмотреть - и по той же ткани человеческих и организационных отношений шел обратный поток инновации" [64, с. 200]. В более ранний "сталинский" период модернизации немалую роль играло полурелигиозное подвижничество, основанное на вере в светлое будущее, что имело как положительные, так и отрицательные последствия: "По данным психофизиологии труда, произведенная в СССР в 30-е годы работа теоретически не могла быть сделана при достигнутом тогда уровне питания. Но была сделана - потому что массы людей были "немножко Стахановыми". Строительство и работа стали подвижничеством. Частые неудачи, поломки и аварии, вызванные неумелостью, воспринимались как результат действия тайных враждебных сил. Это толкало к поиску врага ( "ведьм" )" [59, с. 515].

Непримиримые противники коммунизма Д. Аджемоглу и Дж. А. Робинсон писали о советском экономическом развитии: "К 1970-м годам рост почти остановился. Главный урок, который можно из этого извлечь, состоит в том, что экстрактивные институты не могут поддерживать непрерывные технологические инновации: этому препятствует как отсутствие экономических стимулов, так и сопротивление элит" [1, с. 147]. Один из главных недостатков советской экономической системы данные авторы видят в господстве несовершенной плановой системы: "Одним из преимуществ пятилетних планов, которые разрабатывались в Госплане, должен был стать длинный временной горизонт, необходимый, во-первых, для разработки инноваций, а во-вторых, для инвестиций, которые требуются для внедрения этих инноваций в производство. В действительности же внедрение новых технологий в советской промышленности было мало связано с пятилетними планами, которые регулярно переписывались, пересматривались или просто игнорировались" [1, с. 148]. Однако хорошо известно, что при всех несовершенствах советского планирования (отчасти вызванных сначала отсутствием, а затем слабостью информационно-технической базы) игнорировать план было невозможно. Сами же Д. Аджемоглу и Дж. А. Робинсон далее пишут: "Начиная с 1930-х годов работникам выплачивалась премия в том случае, если плановых показателей удавалось достичь. Премиальные могли быть значительными, для инженеров и руководителей они могли доходить до 37% от оклада. Но введение подобных бонусов не стимулировало технологические инновации, а как раз наоборот. Во-первых, отвлечение ресурсов предприятия от выполнения текущего задания на обновление технологий грозило невыполнением плана - и, соответственно, невыплатой бонусов. Во-вторых (и это еще важнее), плановые показатели на текущий год обычно устанавливались в процентах от достигнутого в прошлом году. В результате предприятие было сильнейшим образом заинтересовано в том, чтобы ни в коем случае не увеличивать выпуск, потому что в этом случае в будущем году его придется снова увеличивать, ведь плановые показатели могут только расти" [1, с. 149-150].