Тайна старого фонтана - Фокс Виктория - Страница 21

Так было и с Овальным садом. Потребовался час, чтобы понять, что в округе нет ничего, что могло бы так называться. И только подойдя к стене оранжереи, я снова заметила дверь, которую видела раньше. Ручка откололась, осталась только замочная скважина. Я надавила, и дверь поддалась.

За стеной — разрушенный рай. Я могу только представить себе, как выглядел этот сад, когда за ним ухаживали. Из круглых клумб выглядывают заросли роз, камелий, жасмина, там, где раньше, видимо, были овощные грядки, разрослись полевые цветы. В этом есть первобытная красота. Это место дарит умиротворенность, время будто спрятало его от чужих глаз и отдало на милость природе. Я уже привыкла к тишине поместья, но тишина здесь совершенно особенная, нарушаемая лишь случайным хлопаньем крыльев птиц, когда они ныряют в старую голубятню, стоящую между двумя скамейками. Интересно, кто сидел на них, любуясь этим магическим пространством? Дерево выцвело и растрескалось от времени, но скамейки все еще хранят память, ожидая от меня чего-то, но я просто девушка в окружении бабочек.

Я вспоминаю, как мы с мамой работали в саду и как я пыталась сохранить растения после ее смерти. Это казалось мне важным. Мне даже удалось ненадолго привить сестрам интерес к саду. Они вынимали из почвы червей, бегали туда-сюда в резиновых сапожках не по размеру и хихикали, качаясь на подвешенных на старой яблоне качелях. После этого я помогала им отряхнуть землю с коленок, и каждое утро мы проверяли рассаду в крохотных горшочках, которая вытягивалась на наших глазах, стремясь к небу.

— Отправляйся домой.

Я подпрыгиваю от испуга и хватаюсь за сердце. За моей спиной стоит Сальваторе.

— Ты напугал меня. — Я поворачиваюсь к входу, где он стоит, держа в руке вилы с развернутыми к земле зубьями.

— Отправляйся домой, пока не поздно. — Сейчас он кажется больше и не таким древним. Я вспоминаю, как он взвалил мои вещи себе на плечи, этот сильный человек. Он преграждает мне путь к выходу.

— Слишком поздно для чего? — Я сначала удивляюсь, что мы беседуем по-английски, но потом вспоминаю, что Сальваторе провел здесь десятки лет, выполняя инструкции Вивьен.

— Вода доберется до тебя, — говорит он. — Вода забирает всех.

Его тусклые зеленые глаза глядят в никуда.

Он не в себе последние тридцать лет. Синьора держит его из жалости.

Я вспоминаю детали головоломки. Тридцать лет или около того — столько же прошло со времени заметки в La Gazzetta о происшедшей в замке трагедии. Перед глазами проносятся Макс, ключ от всех дверей, чердак, записка, приоткрытая дверь Вивьен…

— Ты не сможешь это остановить, — говорит Сальваторе, — я попытался однажды. Она закричала. Она была волком, зубастым и кровавым. Хотела меня убить. Никогда не трогай его — так она сказала. И они еще зовут сумасшедшим меня. Она хотела меня убить. Тебе надо домой.

Пальцы Сальваторе крепче сжимают рукоять вил, загоняя их еще глубже в землю.

— Да ты и не сможешь, — говорит он с тенью улыбки, — они говорят, что я не отличу черное от белого, но я все вижу. Я все знаю. И я знаю о тебе.

Во рту у меня пересыхает. В воздухе повисает угроза. Небо темнеет.

— Что ты знаешь?

— Я вижу это в твоих глазах. Они такие же, как у нее. Ты не попадешь домой. Ты сделала что-то плохое, такое же плохое, как и она, и вода найдет тебя.

Я пытаюсь пройти мимо, но он преграждает мне путь.

— Я видел ее, — говорит он. — Она купалась в нем в темноте, обмывала себя водой, прямо в ночной рубашке, чтобы она впитала больше воды. Я слышал запах воды, черный запах, черный на черном, трава и земля, глубокая-глубокая земля. Мылась, как будто сможет когда-то быть чистой. Я видел ее. Мертвую.

Я отталкиваю его, выбираюсь через дыру в стене наружу и бегу через террасу к замку, едва держась на ногах. Воздух обжигает легкие, я вижу высокое небо надо мной, и земля готова к моему падению — солнце уже согрело гравий. Фонтан в бассейне напоминает о неискупимом грехе.

* * *

В доме я встречаю Адалину, спускающуюся по лестнице. Она выглядит больной.

— С вами все в порядке? — спрашиваю я, переводя дыхание.

Адалина благодарит за заботу в своей странной манере — раздражение, унижение, доведение до отчаяния. Я, будто пойманный на шалости ребенок, жду, что за моей спиной появится Сальваторе и корявым пальцем ткнет в меня, обвиняя в чем-то.

Однако Адалине не до меня.

— Нормально, — отвечает она.

Но я вижу, что это не так. Горничная бледна, под глазами тени. Кажется, она не спала, и я думаю о таблетках Вивьен, доставленных недавно. Наверное, Адалина провела с ней всю ночь. Она хватает плащ и сумку в холле.

— Куда вы идете? — У меня нет права задавать такие вопросы, и выражение ее лица подтверждает это.

— Синьора ждет. Мы скоро вернемся.

Тяжелая дверь закрывается, и через секунду я слышу хруст гравия под колесами удаляющейся машины Вивьен. Я провожаю ее взглядом. По широким плечам в водителе можно узнать Адалину, но я не вижу Вивьен. Я представляю себе, что она лежит на заднем сиденье, мучимая своим таинственным недугом, вынужденная пренебречь своим страхом перед окружающим миром и показаться ему — или хотя бы доктору. Эта картина совсем не сочетается со старыми фотографиями Вивьен, которые я видела раньше. Она была роскошной красавицей, востребованной актрисой, мир был у ее ног. Почему все изменилось?

Я смотрю на фонтан, как будто он может дать ответ.

Подойди ко мне. Подойди. Подойди и посмотри.

Ноги сами несут к нему. Я упираюсь рукой в шершавый холодный край и смотрю на свое отражение. Надо мной проносятся бесформенные облака, они видны в воде так отчетливо, что кажется, будто именно там они настоящие, а на небе лишь копия, и на какой-то миг я думаю, что так и есть, что все настоящее — там, а здесь, наверху, — лишь отражение, я сама — лишь отражение, что реальный мир и зазеркалье поменялись местами. Я погружаюсь в эту химеру, одновременно жуткую и гипнотическую. Сердце бешено бьется, вот-вот что-то произойдет. Я задерживаю дыхание, и в тот же миг за моей спиной появляется лицо — отвратительное и гротескное, с безумными, дикими, сумасшедшими глазами.

У меня перехватывает дыхание, я пытаюсь сохранить равновесие, опершись о камень. Вокруг никого. Мне показалось, что я слышала детский смех, но рядом никого нет.

* * *

Меня захлестывает адреналин. И, прежде чем успеваю подумать, я иду в бальный зал и достаю ключ. Нужно несколько секунд, чтобы найти его, несколько секунд паники, что моя тайна раскрыта и ключ был перепрятан, но вдруг…

Нашла!

Вместо того чтобы вернуться и закрыть дверь чердака, что было бы единственным разумным поступком, я направляюсь в комнату Вивьен. Ее дверь, как и следовало ожидать, закрыта на замок. На секунду я сомневаюсь, что ключ подойдет, но все же он поворачивается, тихонько скрипнув.

Я внутри.

Спальня Вивьен выходит окнами на посыпанную гравием дорожку и кипарисовые деревья и обставлена под стать хозяйке — роскошная, но не устоявшая перед безжалостным временем. Тяжелые алые портьеры я видела еще в тот день, когда мы говорили, истертый ковер с богатым орнаментом (так и вижу его на восточном базаре в окружении драгоценностей), итальянские пейзажи, искусно написанные, но поблекшие от солнца, в рамах, с которых облетает позолота.

Кровать выглядит странно. Там, где должна стоять шикарная кровать с балдахином, на которой Вивьен в мехах и бриллиантах могла бы возлежать в Голливуде с бокалом шампанского, стоит узкая больничная кровать с металлической рамой. Рядом с ней столик на низких ножках, чтобы подавать еду лежачему, и склянка для питья. Все как в больнице. Голый матрас. Пахнет уксусом.

На длинном туалетном столике стоят в ряд несколько мраморных бюстов с разными париками, от них веет беспомощностью и безнадежностью, мысль о том, что такая роскошная женщина утратила былую красоту, обезоруживает. Неудивительно, что она не хочет встречаться со мной.