Избранное в 2-х томах (Том 1, Повести и рассказы) - Друцэ Ион Пантелеевич - Страница 121

- Левочка, да ты в своем уме?! Тебя окрутили злые силы Черткова, они внушили недобрые чувства к твоей семье! Я вызову психиатра из столицы и докажу, что старик восьмидесяти двух лет не может принимать такие важные решения...

Лев Николаевич ничего не ответил. Он даже не открыл глаз, а она все стояла, надеясь дождаться, когда ее заметят. Встревоженные гости начали уже расходиться. Софья Андреевна встала, прошла к себе. Стали медленно гаснуть огни в яснополянском доме, и, когда нищий Фаддей добрался наконец до скамеечки и собрался было позвонить, дом стоял окутанный мраком, а сам колокол висел обвязанный мешковиной.

- Эхма!.. А я хотел было о душе с ним поговорить...

Стал тоже укладываться на скамеечке.

Софья Андреевна приняла большую дозу снотворного и тут же уснула. Засыпают и гости. Один Лев Николаевич так и продолжает сидеть в кресле, и наперекор всему тот далекий, сильный и мужественный голос поры его зрелости продолжает чеканить строчку за строчкой:

- Еще и главное, прошу всех, и близких и дальних, не хвалить меня после моей смерти. Хотя я знаю, что будут, потому что делали это и при жизни самым нехорошим образом. Не нужно меня хвалить, а если уж заниматься моими писаниями, то прошу вникнуть в те места, в которых я старался вложить всего себя, и говорил не столько я, сколько мой дух. Часто я был так не чист, так испорчен страстями человеческими, что свет истины затемнялся моей темностью, но все-таки изредка Высшая истина проходила через меня, мой дух придавал ей форму, и это были счастливейшие минуты моей жизни.

Обсуждение плана предстоящей охоты началось легким, игривым, как ему и полагалось быть, докладом генерала от инфантерии, главного Егермейстера двора, графа Забегина:

- Северная часть финской балки закрыта обрывом, у подножия которого течет полноводная река. С этой стороны мы обеспечены непреодолимой для волков преградой, и потому сама обстановка диктует нам простейший из способов - подкову. Будем жать подкову загонщиков к реке, а сами, расположившись над обрывом, будем ждать добычу.

- Следы? - спросил государь.

- Следов много, ваше величество, и все идут на север, почему и решили выбрать эту балку.

Но тут помощник министра внутренних дел генерал Курлов спросил:

- Какие именно полки будут сопровождать двор при выезде из столицы и встречать у черты города после возвращения с охоты?

- Полки?! Я не ослышался?

- Да, именно что полки. Вы не ослышались.

Столыпин добавил:

- И путь следования давайте уточним сразу. Полагаю, что эти два момента - суть наиважнейшие из всего, что мы тут затеваем.

- Господа! - взмолился Забегин. - Охота есть одна из лучших форм отдохновения его императорского величества от державных дел, и никак не более!!

- Ну как сказать, - уклончиво возразил Курлов. - Все-таки не будем забывать, на каком свете живем, не будем забывать мир, нас окружающий, и только после этого скажем себе: охота есть охота.

- Позвольте, генерал, пойти дальше вас, - заявил Столыпин. - Я повторю ваши слова, но в еще более жесткой и неумолимой форме: охота есть охота!

"Напрасно, - думал про себя император, занимавший почетное, председательское место, - напрасно я согласился. Но, с другой стороны, кто мог предугадать, что мысль, поначалу казавшаяся совершенно невинной, в конце концов переродится, превратившись в сугубо политическое дело? Где же выход?"

Долгие и шумные споры привели к образованию двух партий. Одни утверждали, что императорский двор должен следовать на охоту по Невскому проспекту, но скромно, без особого шума и сопровождения. Государю, утверждали они, нечего скрывать от своего народа, ибо он сам народ и есть. Другая партия придерживалась того мнения, что можно ехать на охоту и по более безлюдным улицам, но непременно в сопровождении, по крайней мере, двух полков, чтобы враги империи знали, что никому не будет позволено...

- Так и вижу в "Русском слове" огромное, на всю полосу, заглавие: "Задворками на охоту".

- Вы полагаете, будет лучше, если статья будет называться "По Невскому за серой шкурой"?

Император боролся с дремой. Когда заходил разговор о печати, его одолевала невозможно сладкая дрема. Он никак не мог взять в толк, почему этим листкам, испачканным типографской краской и продаваемым на каждом углу, придается такое значение!

"Дело нужно решить таким образом, - думал про себя государь император, - чтобы ни одна партия не возобладала над другой и не смогла бы потом почитать себя победившей..."

В конце концов порешили следовать по Невскому в сопровождении двух батальонов гвардейцев. Это никого не удовлетворило, но государь настоял на своем, и, собравшись в хорошей компании отдохнуть и посмеяться, решая пустячные вопросы, они разошлись злые, измотанные, крайне недовольные друг другом.

Впрочем, все это в конце концов пошло на пользу делу, потому что, как утверждают знатоки, при охоте на волков ничего нет полезней умеренной, ни к кому особенно не обращенной злости.

А волк тем временем лежал в какой-то сырой ложбине и грыз дубовую кору. Трудно сказать, чего это на него нашло. Может, это был обряд, при помощи которого живое существо общалось с другим таким же живым существом. Может, он надумал поточить зубы перед последней схваткой. А может, он вспомнил, как в детстве, чтобы показать себя, прогрыз дубовую кору. Тот горьковатый привкус жил в нем все время и теперь, в старости, стал поперек пути. Он сидел и грыз свое детство, свое прошлое, он грыз до крови, до изнеможения, и когда кора сошла на нет, он встал и с облегчением пошел дальше на север. Теперь воспоминания не мучили его. Теперь и в прошлом, так же как и в будущем, оставалась одна пустота.

На следующий день, во время утренней прогулки, Лев Николаевич наконец подписал в лесу свое знаменитое завещание.

Софья Андреевна после принятого снотворного спала долго, потом занялась хозяйством, но тяжелые предчувствия не покидали ее. После обеда Лев Николаевич вместе с Булгаковым принялся разбирать на веранде свежую почту, а доктор Маковицкий углубился тут же в чтение газет, которые он выписывал из Словакии и читал от корки до корки с жадностью тоскующего по родине человека.

Лев Николаевич все еще находился под впечатлением только что подписанного документа и, перебирая писька, думал о другом; вдруг, оторвавшись от чтения какого-то послания, спросил Булгакова:

- Валентин Федорович, голубчик, вы недавно окончили курс в университете. "Двадцать" пишется через "д" или через "т"?

- Через "д".

- Скажи, какой конфуз! Я написал через "т".

Маковицкий, имевший некоторые познания в области юриспруденции, оторвавшись на миг от газеты, предупредил:

- Официальные документы, а тем более завещания, не допускают никаких исправлений.

- А я и не буду исправлять. Пускай думают, что старик был к тому же еще и безграмотным.

С улицы доносился звон, и Лев Николаевич, измученный этим колоколом, попросил:

- Душан Петрович, голубчик, не сможете ли вы мне одолжить немного мелочи? Денег я с собой уже который год не ношу, но я распоряжусь, чтобы сегодня же вернули все мои долги.

- Помилуйте, Лев Николаевич, о чем разговор? Только я думаю, что этот Фаддей сопьется совершенно, получая от вас что ни день по гривеннику.

Лев Николаевич смущенно улыбнулся.

- Не могу переносить его звона. У него своя, особая манера звонить, и когда я его слышу, меня прямо переворачивает...

Получив от Маковицкого мелочь, он вышел - звон тут же утих, - потом, вернувшись, опять принялся за письма. Им было очень уютно в этой мужской компании, и они старались сохранить подольше уют этого молчаливого общения. Изредка сквозь опадающую листву на веранду проникали косые лучи осеннего солнца, и Лев Николаевич, несколько смущаясь, по-стариковски пересаживался вместе со своим плетеным креслом туда, куда еще светило скупое осеннее солнце.

- Вот, - сказал Булгаков после большой паузы, - издатель Сытин в третий раз просит ускорить правку корректуры "Круга чтения" и вернуть ее в типографию как можно быстрее...