Избранное в 2-х томах (Том 1, Повести и рассказы) - Друцэ Ион Пантелеевич - Страница 57

Подняла руку та девочка, которая всю зиму ходила на мост, девочка с голубыми глазами, по-старушечьи повязанная платочком.

- Как тебя зовут?

- Веруца. Так меня зовут.

- Ну и что ты скажешь, Веруца, есть у нас школа в селе?

- Е-есть.

- Правильно. Только, когда отвечаешь, надо встать.

- А я и так стою!

Русанда прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

- Тогда садись.

Веруца внимательно осмотрела парту, покрутилась на месте, и ее глазки снова заблестели над самой партой.

- А я не могу сесть. Тут очень высоко.

Русанда посмотрела на того, кто сидел рядом с ней.

Трофимаш тут же вскочил с места и, подойдя, долго прикидывал, как бы ее посадить. В конце концов обнял и попытался оторвать от земли.

- Тяжелая, - сказал кому-то и быстро добавил: - Только ты уж меня не обнимай! Я это не люблю.

- Значит, школьники должны каждый день приходить в школу.

Она ходила между партами, и глядела в эти милые детские лица, и обещала открыть им большие тайны, большое счастье, большую жизнь. И они, робко следя глазами за ней, впервые размечтались: эх, хорошо бы!.. Вот только бы мама достала тетрадку.

Когда кончился последний урок и малыши столпились в коридоре, Русанда решила пойти домой вместе с ними. Учителей она боялась. Они всегда говорят только о школьных делах и, о чем бы ни зашла речь, начинают всегда одинаково: "В те времена, когда я учился в Яссах, в нормальном училище..." Но нужно было положить на место классный журнал, и она пошла в канцелярию. К счастью, там был только Пынзару.

- Ну, Русанда Михайловна, с вас магарыч.

- За что?

- За первые уроки. Хорошо прошли.

- А вы откуда знаете?

- Подслушивал, конечно. Это ужас как нехорошо, особенно в школе, ну да что поделаешь, в интересах дела.

Русанде очень хотелось хоть что-нибудь услышать о своих уроках, но она боялась, что Пынзару станет ее хвалить, а это ей совсем было ни к чему.

День как будто кончился, но оставалось еще самое трудное - дойти до дому. Утренняя дорога из дому в школу была самая длинная и самая трудная в eo жизни. Каждый встречный еще издали начинал разглядывать ее, как будто не знал, кто она такая. У колодца деда Ирофтия стояла Домника в старенькой кофточке, с серпом на плече. Наливала воду в маленький кувшинчик, чтобы взять с собой в поле. Домника ничего не сказала, но Русанде показалось, что и серп, и залатанная кофточка укоризненно смотрят на нее: дескать, какие бы мы ни были, но мы работаем и сегодня вот идем в поле...

Старик и молодой парень тащили телегу за мостом - старик впрягся в оглобли, а молодой подталкивал сзади. Русанда поздоровалась с ними, но не успела сделать и трех шагов, как услышала за спиной:

- А это что за краля?

- Разве не знаете? Дочка Михалаке.

- Чего это она так принарядилась?

- Говорят, стала учительницей.

- Учительницей? И она учительницей?

И теперь ей было страшно возвращаться - по какой бы дороге ни пошла, ее везде подстерегало: "И она учительницей?" После такого удивления прямо темнеет в глазах.

Открыла двери и вышла на улицу, нарочно встряхнув головой, чтобы растрепать волосы. Позади раздались торопливые шаги Пынзару, и Русанда облегченно вздохнула. Слава богу, вдвоем лучше. Он идет рядом с тетрадкой под мышкой и шутит, будто говорит каждому прохожему: "Верно, да, эта девушка из вашего села, может, вы и сами видели, как она играла в дорожной пыли. А теперь она учительница. Вот, идем из школы!"

У моста Пынзару нужно было сворачивать налево. Они прошли мост, Русанда замедлила шаги, но Пынзару и не думал сворачивать. "Уж не надумал ли он провожать меня? Господи, это же может обернуться большим скандалом!!"

Идти ей было еще далеко, а люди, как нарочно, возвращались с поля. И она не спешила напомнить ему, в какой стороне его квартира. Только, когда они подошли к ее дому, спросила:

- А вы, кажется, живете в другой стороне?

- Хочу зайти здесь к одному... Слышал, у него есть велосипедные спицы. Чего вы так торопитесь домой, ведь все равно завтра утром придете обратно. И потом много-много дней будете приходить и уходить снова. К этой дороге нужно привыкнуть. Это наша жизнь.

Они расстались у калитки. Войдя в дом, Русанда занялась делами по хозяйству, но этот их новый учитель, его обличье, его походка, цвет волос, тембр голоса ну прямо преследовали ее повсюду.

"Сгинь!" - сказала ему Русанда в сердцах, а в это же время какой-то глубинный внутренний голос нашептывал: "Ты чего, с ума сошла? Да ты его сначала пожалей - он же одинокий, в чужой деревне, а думаешь, легко одинокому в чужой деревне?!"

38

Неужто уже осень?

По утрам роса холодная - только ступишь босиком па траву и сразу начинаешь искать тропинку; акации прихватило морозом, почернела, пожухла листва, и они стоят понурясь; дворы забиты скирдами, снопами так, что люди не знают, куда вечером приткнуть телегу, и собаки спят там, где начали зевать: весь двор теперь - сплошная тень.

И не жужжат истомленные жаждой пчелы, разве что после обеда к колодцу залетят две-три; по улице бродит теленок с куском тыквы во рту и тычет ею во все заборы - большая очень. После дождей дорога покрылась выбоинами, и когда идешь, из-под ног выворачиваются крупные комья, под каждым комом прячутся семена, столько разных семян, что и белладонну найдешь, а ведь кто-то говорил, что в Молдавии белладонна не водится.

Осень.

Петух уже не подзывает кур, когда найдет кукурузное зерно, а сам его склевывает, если не лень, - куры и без него сыты; женщины уже не несут, надрываясь, кошелки с едой в поле; вечерком заходит соседка, и если ты не расскажешь ей какую-нибудь небылицу, она сама расскажет тебе две; мош Дэнуцэ снова меняет струны у своей скрипки; и те, у кого дочь на выданье, сажают своих шавок на цепи, чтобы парни не обходили стороной их хату.

Да, осень. И каждый торопится, чтоб весь урожай был во дворе: что в поле - лишь наполовину твое. Торопится и Георге. Только почему-то получается так, что он каждый день приезжает в Хыртопы. В Хыртопах у них всего два гектара, и тетушка Фрэсына не перестает удивляться: сколько времени можно убирать эти два гектара? Можно долго убирать. Кукурузу убирают одновременно с горохом, и если люди оставляют горох в поле, зачем ему спешить с кукурузой?

Несмотря на все его старания, дождя не было и кукуруза не вышла. Низкорослая, початков мало, и те заскорузлые какие-то. В тоске от неудачи своей Георге нарежет сноп, сядет на него, долго глядит в сторону села. Так часто и так подолгу вглядывается, что привык уже узнавать человека чуть ли не за три версты, и если бы осень помедлила еще немного, он научился бы слышать в Хыртопах, как дети выходят из школы.

Но осень шла своим чередом, ложились сноп за снопом, он аккуратно складывал их, и с каждым снопом, глядя, как сиротливо они жмутся друг к другу, все острее ощущал свое одиночество.

За ту неделю, как она вернулась из Сорок, он видел ее всего только раз, да и то мельком. Какое-то чутье ему говорило, что в том доме его больше не ждут, и, задетый за живое, он сказал себе: раз так, он и сам к ним ни ногой.

Оставался, однако, горох в Хыртопах. Надежда слабая, но все же. Хоть и начала желтеть и сохнуть листва, стручки висели полные, роскошные, и на них была вся его надежда. Бедный Георге! Все внутри горело, потому что за те несколько месяцев, пока цвел и вызревал горох, этой девчушке удалось стать единственной и незаменимой в его жизни. И он ездил в Хыртопы день за днем, и сладко ему было там, на поле их первой встречи, потому что, пока висели стручки, была еще надежда.

Если бы она прибежала хоть на минутку! Просто так завернула бы посмотреть, как там их поле. Не бог весть какая премудрость собрать тот горох. Присела бы после дороги отдохнуть тут, на меже, рассказала бы про свои школьные дела, а он тем временем и собрал бы горох. Но зато какая бы это была радость! На этом нескончаемом склоне, под этим огромным небом душа его раскрывалась в ожидании, как никогда, и он все приезжал день за днем и ждал ее, чтобы сказать ей те неповторимые слова, с которых начинается большая жизнь двух молодых сердец. Но время шло, а Русанда не приходила.