Долбаные города (СИ) - Беляева Дария - Страница 23

Мой взгляд снова скользнул по буквам, вырезанным на этом унылом камне. "Прости, сынок".

Унылые слова, унылое надгробие, унылое кладбище в унылом городе. Я сказал:

— Эли бы сейчас непременно расплакался. Он вообще у тебя был?

За Калева ответил Леви.

— Не был.

Мы с Леви посмотрели друг на друга, а затем — на небо. Оно было по-зимнему пустым: ни облачка, ни птички. Когда мы с Леви были маленькими, его мама объясняла нам, что такое смерть. Она говорила, что мертвые больше не живут с нами, они отправляются на небеса. И я подумал: клево побывать в месте, где ни разу не был. Логического завершения этой мысли вроде желания полетать с крыши или искупаться с тостером у меня не возникло, но моя мама все равно испугалась, когда я рассказал ей о смерти с восторгом, как о путешествии, которое когда-нибудь предприму.

Прошло много лет, мы стали старше и поняли, что люди уходят в противоположном направлении, не вверх, а вниз, однако в минуту отчаяния оба мы посмотрели на небеса. Я встряхнул пакет, а потом принялся рассыпать карамельки по белому снегу, укрывшему свежую горку земли над Калевом. Я сыпал их на цветы, и на снег, и яркие фантики разбавляли эту идиотскую, скучную, совершенно никому не способную понравиться белизну.

— Эй, — сказал Саул. Я обернулся и увидел, что он стоит позади нас. — Дай вот ту, с малиновой начинкой.

— Ты серьезно?

Саул пожал плечами.

— Я же из приюта.

— Ты не можешь все этим оправдывать, — сказал Леви.

— Поспорим?

Он протянул руку открытой ладонью к нам, и я увидел длинную линию жизни. Даже при учете всей ее продолжительности, качество оставляло желать лучшего. Я читал множество историй о бедных сиротах, заканчивающих свою жизнь в программах для реадаптации заключенных, ширяющихся вместо обеда в перерывах между двумя сменами работы в доме престарелых. Мне не хотелось, чтобы с Саулом такое случилось, хотя он мне и не нравился. Теперь передо мной был живой человек с дурацкими кудряшками, смешным выражением лица и в просто невероятно идиотских зеленых штанах, и я не хотел, чтобы он стал частью какой-то грустной истории. В общем, перебрав в голове свои сложные мысли и чувства, я решил, что легче распутать наушники в трясущемся автобусе за остановку до выхода. Я вытряс из пакета оставшиеся карамельки, протянул ему парочку одетых в розовые фантики. С малиновой, вот, начинкой.

Саул неторопливо развернул обе, засунул себе под язык, сделал еще пару шагов и оказался на одном с нами уровне, перед могилой Калева, усыпанной цветами и конфетами.

— Выглядит, как будто какой-то некрофил хочет склеить его труп, — сказал я, Леви сначала засмеялся, а потом прошипел:

— Макси!

Саул сказал:

— Звучит прикольно.

И мы снова надолго замолчали, по выражению лица Леви я понял, что он думает о чем-то своем. Я принялся раскапывать снег ногой, просто от скуки. Мне казалось, нужно еще постоять, в идеале дождаться, пока уйдет Саул вместе с этим его любимым цветком, а потом уже что-нибудь решать, идти в школу или домой, жить дальше или выстрелить в оставшихся двоих хулиганов. Некоторое время я задумчиво ворошил снег, а потом заметил, что на ботинке блестит что-то красное. Снег под моей ногой стал розовым. Первой моей мыслью стало странное предположение о том, что я поранил ногу. Боль я чувствовал так себе, без энтузиазма, оттого мог и не заметить, что наступил, скажем, на осколок стекла, поразивший подошву моего дешевого ботинка. Но вслед за этим осознанием боль не пришла, и я понял, что с моей ногой все в порядке. Леви отшатнулся, а Саул тут же отломил от дерева ветку, принялся ворошить ей снег. Лицо его выражало разве что интерес, а вот Леви зажмурился, правда через некоторое время открыл один глаз.

Под слоем снега была кровь. Я метнулся к дереву, к ужасу всех последователей нью-эйджа и леди викканок, отломал еще одну ветку, и мы с Саулом вдвоем принялись вспахивать снег. Кровь, конфеты и цветы, все смешалось.

Леви сказал:

— Должно быть кто-то полил его могилу свиной кровью или что-то типа того. Думаю, Калева теперь не любит многие.

— Или любят. Это уж как посмотреть. Давид и Шимон мало кому нравились. Уверен, даже их родители были не в восторге от этих парнишек.

— Меня сейчас стошнит.

— Да-да, это они слышали частенько.

Саул сказал:

— Наверное, это какой-то оккультист. Я знал одного оккультиста. Он торговал мороженым, но нравилось ему приносить в жертву животных, чтобы соблазнять женщин.

— Я больше никогда не куплю мороженое, — сказал я. — А твои истории не имеют никакого смысла.

— Имеют, — сказал Леви. — Посмотри.

Голос его и вправду звучал испуганно. Это, конечно, меня не особенно шокировало. Леви пугался шприцов, валяющихся на асфальте. Однако окровавленная могила все еще могла внушить мне некоторый трепет. Я проследил за взглядом Леви и увидел такую простую штуку, сделавшую мне мгновенно так страшно, как никогда не было.

Я увидел спираль. Она смотрелась на свежей земле, как ожог. Небольшая, над изголовьем гроба, покоившегося глубоко внизу. Ее очень легко можно было не заметить. Я наклонился к спирали, чтобы рассмотреть ее. Казалось, она уходила глубоко в землю.

— Ножом так не вырезать, — сказал Саул. — Да и затекла бы она уже.

— Итак, жертва — Мать Земля, нападавший — сукин сын без совести и чести. Свидетели? У нас есть свидетели? Только луна здесь свидетель, я прав? — я говорил быстро, но то и дело поправлял очки, пытаясь получше рассмотреть спираль. Я услышал, как Леви приблизился.

— Как клеймо, — сказал он. В этот момент мы увидели нечто такое, от чего затошнило даже меня, а я умудрился передернуть на "Лики смерти", что было моим главным жизненным достижением к четырнадцати годам.

Спираль с хлюпающим звуком выплюнула немного крови. Словно она работала, как насос. Кровь была смешана с землей, грязной, склизкой, размокшей землей. Как будто что-то выплюнуло ее оттуда, какой-то внутренний чавкающий клапан.

Леви отшатнулся, а Саул сказал:

— Вот это странно.

— Не более странно, чем носить с собой венерину мухоловку и укрывать ее шарфом, — ответил я, и понял, что мои губы едва двигаются. Ощущения были странные. Я взял палку и засунул ее в центр спирали, почувствовал давление, и кровь вырвалась с очередным толчком. Саул сказал:

— Ого. Суй глубже.

— Леви, твоя мамка...

— Макси! Просто всунь эту идиотскую палку!

И я надавил на ветку, вгоняя ее глубже в землю. Кровь пачкала блестящие обертки конфет, цветы, и от нее таял снег. Это была кровь Калева? Я не знал. Мне нужен был ответ.

— Мужики, там Калеву, по ходу, плохо, — сказал я, засмеялся громко-громко, и понял, что не могу перестать. Мой голос разносился над пустынным кладбищем, пугал ворон, а кровь все выбивалась из-под земли, и я подумал, а если она все здесь затопит, что мы будем делать?

Когда кровь подобралась к носкам моих ботинок, Леви потянул меня назад. Мы должны были удивиться, всплеснуть как-нибудь руками интересно, закричать, но мы только смотрели на странную спираль у изголовья могилы Калева.

Саул подал к нашему опустевшему Круглому столу разумную мысль:

— Нужно посмотреть, есть ли такое на других могилах.

А я сказал:

— На двух конкретных. Где лежат Шимон и Давид?

— А я знаю? Я же их ненавижу.

Леви криво улыбнулся, а затем побледнел еще больше. Я достал телефон, включил камеру и увидел, что объектив не передает ничего не обычного — разворошенная земля, в конфетах, и в грязном снегу, и в цветах. Вот и все.

— Леви, — позвал я. — Саул!

Они склонились ко мне, смотря на экран.

— А я не удивлен, — сказал Саул. — Если бы такую хрень можно было увидеть просто так, все бы перестали ходить на фильмы ужасов. А они кассовые.

Леви сказал:

— Сюда мне смотреть нравится намного больше.

Я попытался сделать несколько фотографий — везде только потревоженная нами идиллия детской могилки. Никакой крови, ни следа спирали. Никогда еще я так сильно не врубался в метафору медиа, меняющих реальность. Кровь, наконец, остановилась, и я вытащил палку.