Спасти СССР. Манифестация (СИ) - Королюк Михаил "Oxygen" - Страница 62

Зал зашелся аплодисментами. Я с энтузиазмом отбивал ладони вместе со всеми.

И все-таки правы те, кто говорит, что обостренное чувство банального - это родовой признак математиков. Для пустословия на церемонии открытия олимпиады места не нашлось, и заседание закрыли через двадцать минут после его начала.

Народ потек из зала. Уже в вестибюле мне удалось настичь Лукшина.

- Сергей Евгеньевич? - позвал я его.

Сегодня утром я уже огорошил его своим желанием, теперь предстояло довести дело до конца. В конце концов, мне надо набирать известность, пусть и таким экстравагантным способом. Потом, когда дойдет до газетных статей, всякое лыко будет в строчку, даже такое.

- Андрей... - он тяжело вздохнул, понимая, что от продолжения нашего разговора ему не отвертеться, - я по-прежнему считаю, что тебе не нужно выпендриваться. Выступай за свой девятый класс. И я не могу решать такие вопросы сам, нужно разрешение Председателя жюри. Но ты же не собираешься этой своей прихотью беспокоить самого Колмогорова?

- Собираюсь, - твердо сказал я, - вот прямо сейчас и спрошу.

Лукшин закатил глаза к небу, взывая, видимо, к своим немалым педагогическим талантам.

- Андрей... - начал было он терпеливо, но тут из дверей зала вышел Колмогоров.

Я качнул корпусом, обозначая свое намерение, и терпение Лукшина моментально испарилось.

- Стой, - прошипел он зло, а потом что-то быстро про себя решил и сказал уже гораздо спокойнее: - Пошли вместе.

Мы догнали академика в коридоре.

- Андрей Николаевич, - робко обратился Лукшин к его спине, - вас можно на минутку отвлечь?

- Да? - повернулся к нам Колмогоров, и его светло-голубые, как будто выгоревшие от времени глаза, посмотрели куда-то между нами. Было видно, что мысли его витали где-то далеко.

Я испытал восторженный трепет, схожий с религиозным. Подумать только: вот, на расстоянии пары метров, под ненадежным прикрытием тонкой лобной кости, прямо сейчас, при мне работает один из самых совершенных разумов за всю историю человечества! Исполин, титан, универсальный гений - все эти истершиеся и обесцененные от частого употребления ярлычки лишь в малой степени отражали величие этого невысокого пожилого человека в скромной поношенной одежде.

Я старательно впитывал впечатление: светлолиц и седовлас; высокие скулы, нос с горбинкой и чуть восточный разрез глаз - ничего русского. Типаж напоминал верхневолжские народы. Чуваш? Черемис? Мокшанин?

"Хотя, какая разница? - чуть мотнул головой, отгоняя дурную мысль, - ни таблица умножения, ни формула Эйлера не имеют национальности".

- Андрей Николаевич, - начал тем временем объясняться Лукшин, - вот, молодой человек из девятого класса настойчиво требует, чтоб ему разрешили участвовать в Олимпиаде с десятиклассниками.

- И в чем проблема? - Колмогоров чуть склонил голову к правому плечу и мягко мне улыбнулся.

Лукшин смешался, и в голос его пробились жалобные нотки:

- Пусть идет последовательно. Он уменьшает шансы ленинградской команды...

Колмогоров несколько секунд пристально его разглядывал, потом перенес свое внимание на меня:

- Вас как зовут, молодой человек?

- Соколов. Андрей Соколов, - вытянулся я.

- Дерзайте, Андрей, - он провел ладонью по седым волосам, приглаживая непокорные пряди, а затем сложил ладони лодочкой, словно пытаясь напоить меня важной мыслью, - если чувствуете силы - обязательно дерзайте. Математика - наука молодых. Иначе и не может быть. Это такая гимнастика ума, для которой нужны вся гибкость и вся выносливость молодости. Успевайте, Андрей, делать то, что вам сейчас по силам, потом может стать поздно.

Я слушал неразборчивый, временами будто мяукающий голос, смотрел на охваченные мелким тремором пальцы и видел первые признаки той болезни, что уже скоро явно схватит его за горло.

Чтобы ответить, мне пришлось прокашляться:

- Спасибо большое, Андрей Николаевич.

Он еще раз легко улыбнулся и зашагал по коридору дальше, а мы остались, глядя ему вслед, Лукшин - растерянно, а я - задумчиво.

Но ушел Колмогоров недалеко. Сначала шаги его замедлились, потом он и вовсе остановился. Наклонил голову вперед, словно что-то припоминая, потом повернулся:

- Соколов? Из Ленинграда? - оценивающе оглядел меня.

- Да...

- Это не вы к Гельфанду заходили? С гипотезой?

- Я... - мне захотелось шаркнуть ножкой, но удалось себя пересилить.

Неожиданно Колмогоров запрокинул голову к потолку и тонко захихикал, прихлопывая себя ладонью по бедру. Затем, успокоившись, пошел, наступая, на меня:

- Да что вы тут вообще делаете? - с прищуром нацелил на меня указательный палец, - зачем здесь свое драгоценное время теряете, Андрей?

- Готовлюсь защищать честь страны! - и голос мой снизился до просящего, - только один раз, Андрей Николаевич... Обещаю, что в следующем году я в олимпиаде участие принимать не буду!

Лукшин диковато покосился на меня, но промолчал.

Тут из-за угла торопливым колобком выкатил замминистра и клещом вцепился в Колмогорова:

- Андрей Николаевич, вот вы где! Позвольте, провожу вас в кабинет к директору, там оргкомитет собрался, вас ждут. А вы, молодые люди, поторопитесь, автобусы на экскурсию сейчас отойдут, опоздаете, - и он увлек Колмогорова в сторону лифта.

Мрачный Лукшин молча развернулся в сторону вестибюлю, я пристроился за ним.

- Андрей, - полетело мне в спину. Я развернулся и встретился глазами с Колмогоровым, - не теряйте время. Его у вас совсем немного. Поверьте мне.

- Обязательно, - я с почтением склонил голову, - я это понимаю.

Пятница, 14 апреля 1978, утро

Ташкент, Политехнический институт

После утренней пробежки голова была свежей, и позавтракал я специально не плотно. Впрочем, такой умный я оказался не один: на удивление многие олимпиадники не забывали о разминках.

Да, сегодня и завтра нам понадобятся все наши интеллектуальные возможности, чтобы быть в состязании в числе первых. Конкуренции, впрочем, не чувствовалось - отношения оставались дружелюбными.

Я выбрал стол у громадного окна, положил перед собой стопочку пока еще девственно чистых листов. Собрался и поднял взгляд на текст первой задачи:

"На белой сфере двенадцать процентов площади поверхности закрашено в черный цвет. Докажите, что существует вписанный в сферу прямоугольный параллелепипед, все вершины которого находятся в белых точках".

- Так-с, - многозначительно прокряхтел мой внутренний голос и повторил с натугой: - так-с... Чем задача звучит проще, тем она сложней?

Перед глазами возник образ белого шара, безликий и абстрактный. Мысленно толкнул его, и он, ускоряясь, завращался вокруг оси. Я на миг расслабился, наблюдая, и подсознание тут же начало свои игрища: поверхность шара подернулась неровной колеблющейся дымкой, потом поплыла разводами... Строгий объект быстро превращался в светло-туманное облачко, точно молочная капля, упавшая в кофе.

"Кофе", - уцепился я за образ, - "черный! Стоять-бояться!"

Шар испуганно замер, деформировавшись в торможении, а затем торжественно вернулся в идеальную форму. Я придирчиво проверил - идеал как он есть, но уже далеко не безликий: в поверхность его были теперь впаяны антрацитово-черные пятна, словно кто-то погонял им в футбол на угольном складе.

"Мяч", - мысленно потискал я его, а затем, повинуясь интуиции, решительно рассек на две половины и вложил получившиеся полусферы друг в друга.

"И..?" - с недоумением посмотрел я на результат своих манипуляций. Внимание мое на миг уплыло, и полусферы начали опалесцировать.

"Эффект Тиндаля", - выскочило в памяти, - "рассеянье Рэлея, и вот почему небо голубого цвета..."

Чернота пятен начала решительно просвечивать сквозь белизну, разводнившуюся словно молоко у недобросовестного продавца.