Язык огня - Хейволл Гауте - Страница 25

Несколько минут или часов выпало из моей памяти, прежде чем я пришел в себя. Оказалось, я шел вверх по пустынной улице Св. Улава в центре города. Я шел, опираясь о фасады домов, а весь мир вокруг куда-то плыл. И вдруг настала полная тишина, я слышал только собственные неровные спотыкающиеся шаги. «Тишина, — помнится, подумал я. — Тишина. Тишина. Тишина». Я натыкался на редкие кучки людей, видел, как они то приближались, словно тени, то оказывались далеко, то вдруг возникали прямо передо мной, я что-то кричал им, протягивал руки и преграждал путь, не помню, что я думал и чего хотел, но вдруг почувствовал жгучую боль на щеке, рядом с ухом, и понял, что кто-то ударил меня по лицу. И снова я был один, люди исчезли, мир поплыл где-то в стороне. Я стоял и пытался разобраться, что же случилось. Кто-то ударил меня. Я понятия не имел почему. Чувствовал только, как ныла щека. Потихоньку я добрался до Уллеволсвэйен и повернул налево. Ясных мыслей в голове не было, но в то же время что-то во мне наблюдало за происходящим. Что-то все время сохраняло ясность и рационально оценивало происходящее. Эта ясность была во мне, когда я сидел на экзамене, она же управляла мной, когда я перешел дорогу и зашел в ворота кладбища «Спасителя». «Ты с треском провалил экзамен, — раздался во мне рассудительный голос. — Ты провалил экзамен и напился до бессознательного состояния. Ты наврал отцу, и тебя только что ударили, а теперь ты идешь на кладбище». Было совершенно темно. В последнее время там произошло несколько случаев нападения, но меня это ничуть не тревожило. Я скорее даже хотел, чтобы на меня напали, чтобы кто-нибудь подкрался ко мне сзади, ударил чем-то твердым по голове, и я бы потерял сознание и повалился с ног. Удар по лицу уже не сильно меня тревожил, и я хотел получить еще, чтобы меня хорошенько встряхнуло, чтобы стекла задрожали и звезды заплясали. А потом, на следующий день, меня бы кто-нибудь нашел, и тогда было бы уже безразлично, жив я или нет. Так я думал, бредя по дорожки из гравия, ведущей к мемориальному кладбищу, где были похоронены знаменитые писатели и композиторы. Туманные мысли мои расплывались, и все же присутствовала удивительная ясность. В темноте меня шатало среди надгробий, и я не знал, куда бреду. Время от времени я замечал проезжавшие по улице машины, но они были лишь отголосками иного мира. Потом я остановился и напи́сал. Не знаю на что. Точнее, я знал, что там была какая-то могила, но я понятия не имел чья. Я просто стоял и пи́сал. Какое же было облегчение! Потом уселся на надгробие, поставив ноги на клумбу. Какая-то часть меня заметила, что клумба свежая, с изящно высаженными анютиными глазками. И тут меня пронзило леденящее чувство: это папина могила. Он умер, его похоронили, а я ничего об этом не знаю, до меня уже давно пытались дозвониться, но не застали, и вот его похоронили, а я теперь сижу здесь и знаю, что в мягкой земле лежит мой папа. Я не смел даже взглянуть на надпись на надгробии. Просто знал наверняка. «Это он, — звучало во мне, — это он. Это он». В конце концов я все-таки согнулся, прижав голову к коленям. И мне удалось прочесть имя на памятнике. Очень простое имя, не его. И тут меня вырвало. Рвота потекла по ботинкам, цветам и выплеснулась на мягкую землю. Я встал, шатаясь, отошел на несколько метров, и меня опять стошнило, и я согнулся над очередным надгробием. Сразу стало легче, но мысли все еще плавали. Я поднялся на холм между двумя темными деревьями, отяжелевшими от листвы, распростершими свои мощные ветви совсем низко над землей. Я знал, что под этими деревьями находится могила Бьёрнсона. Я вошел в шатер из ветвей и присел на могиле, представлявшей собой большущий прямоугольный камень, по которому простирался каменный флаг. Я сидел на могиле Бьёрнсона и, казалось, куда-то уплывал. В конце концов я прилег на могильном камне. И мне стало необычайно хорошо. На удивление хорошо. Словно я всю жизнь бродил в ожидании именно этого момента. Я лежал на могиле Бьёрнсона, раскинув руки, ощущая тяжесть своего тела, лежал, да так и заснул, раскинувшись, словно ангел, и больше ничего не помню.

14

Проехав школу в Лаувланнсмуэне, он выключил передние фары. Сперва он ничего не видел, потом привык к темноте и вскоре уже хорошо в ней ориентировался. Просто требовалось время, чтобы привыкнуть. Тогда он снова включил фары. Неподалеку от школы он свернул влево, на дорогу к Динестёлю. Забор вдоль футбольного поля был местами сломан. Школьные здания погружены в темноту. Каждый раз, как ему доводилось проезжать мимо школы, приходило чувство, будто он совсем недавно учился здесь. Возвращались яркие воспоминания, словно с тех пор не прошло девяти лет. Он прекрасно помнил, как это было. Он был лучшим по всем предметам, он был на самой вершине и совершенно одинок. Он до сих пор, бывало, слышал голос Рейнерта: «Почитай нам, Даг! Сыграй нам первые такты, Даг! Напиши это предложение на доске, Даг, ты так красиво пишешь!» Именно Рейнерт придал ему веру в то, что он, Даг, способен добиться всего, чего захочет. Именно Рейнерт обратил на него внимание, заметил, выделил, понял, что он необычный, совсем особенный. Не такой, как другие, — да, Рейнерт это понимал. Остальным предстояло стать крестьянами, электриками, дровосеками, водопроводчиками и, может быть, полицейскими.

А ему, Дагу, кем предстояло стать ему?

Случалось, они сидели на кухне дома, в Скиннснесе, рассуждали о его будущем и словно погружались в волшебную сказку. Не так уж часто это случалось, но он помнил благоговейное чувство погружения во что-то магическое и великое. И он осознавал, что это великое и священное находится в его руках. Вот то, что ему предстояло совершить, чем ему предстояло стать. И все в его руках.

Ингеманн очень хотел, чтобы сын стал врачом. Или адвокатом. «Ты такой способный, ты можешь стать кем угодно, — говорил отец. — Ты можешь стать кем угодно, только не пожарным, потому что им ты уже стал». И они смеялись. И он знал, что отец прав. Потому что мир лежал перед ним со всеми своими безграничными возможностями, в этот мир оставалось только вступить.

Он въехал на площадку перед школой. Остановил машину, вышел. Повсюду темнота и тишина, только мотор урчит. Он пошел неторопливо вдоль здания школы, заглянул в темные окна, за которыми виднелись силуэты парт, доска, алфавит, детские рисунки на стене.

Так кем же ему предстояло стать?

Кем-то великим, так что у всех глаза округлились бы от изумления. Он словно слышал разговоры: «Даг стал врачом? Даг стал адвокатом? Ну, мы же все знали, что ему предстоит что-то необычное».

Не было никаких границ. Он мог переехать в Осло и уже осенью стать студентом медицинского факультета. И все получилось бы. И параллельно с этим можно было бы заниматься музыкой. Или поступить на юридический факультет. Или наоборот, можно было серьезно заняться музыкой, а по вечерам слушать лекции по юриспруденции. Это тоже возможно. Хотя, пожалуй, лучше было начать с дневного юридического. Удобная специальность — юрист. Можно получить должность на самой верхушке юридической карьеры. Например, в Министерстве юстиции. Или в Министерстве иностранных дел. Можно поступить на курсы при Министерстве иностранных дел. Хорошенько выучить французский или испанский. И получить место в Париже или Мадриде. Да, можно стать дипломатом. И ему представлялось, как Ингеманн и Альма приезжают навестить его в Париж. А он подъезжает в черном посольском автомобиле, чтобы встретить их в аэропорту Шарль-де-Голль. И мать всплескивает руками, прежде чем его обнять, и шепчет: «Неужели это ты, мальчик мой!» И вот они едут в сторону Парижа, и он показывает им все, о чем они так много слышали — Эйфелеву башню, Елисейские поля, Триумфальную арку. Фантазии всегда обрывались на Триумфальной арке, потому что он никогда не был в Париже.

Да, он мог стать дипломатом. Или адвокатом. Он, например, видел выступление адвоката Альфа Нурьхюса по телевизору. Впечатляюще. Колкие реплики, бородка, дымящаяся сигарета. И он видел себя в адвокатской мантии, произносящим защитную речь на судебном заседании. Ему бы так подошла эта роль! Он умеет защищать. Даже убийцу. Он бы быстро всех убедил в своей правоте. Он прав, все остальные неправы. И убийца действовал рационально, так что всем остальным следует напрячься и понять, что лежало в основе его действий. Понимание снимает вопрос о преступлении. И вот уже убийца больше не убийца. Убийца свободен, а он сам купается в славе и восторженном удивлении.