Книга И. Са (СИ) - Килпастор Винсент - Страница 26

На прошлой неделе Микки двинул по молотку пальцем. За такой подвиг каждому американцу положен рецепт на тридцать пилюль с опием. Микки хорошо знает, что если начнет на тридцати остановится вряд ли и сорвется в штопор. Так что пьет ебупрофен и терпит. Из-за этого часто возводит глаза к небесам и грязно материт создателя — не усмотрел за молотком, падла.

По четвергам всегда приходят католики. Из всех пролетариев над гнездом кукушки — католики самые скверные. Ничего своего, все по бумажкам, катехизисам, все без духа, все с мертвыми холодными глазами.

За то католики приносят маленькие лубочные картинки с Иисусом и Матерью Божьей — такие менты не сдирают со стен во время шмона. Набираю всегда целую кипу — для латиносов. Вот где настоящие католики — молятся утром, вечером, перед едой, читают по очереди единственную в бараке ветхую Санту Библию — на испанском. Вот бы к кому священника пригласить — испаноговорящего.

Хрен им. И так не пропадут.

Католики передвигаются парами — мужчина и женщина. Пары две и всем глубоко за шестьдесят. Одна католичка — сестра Ретчет из Гнезда кукушки. Сухая, злая, мстительная и голодная, как сука. Подкрашивает волосы фиолетовыми чернилами. С ней мужик страдающий Паркинсоном и, возможно, раком яичек. Руки у него всегда ходят ходуном.

«Вы не думайте, пожалуйста, что он вас боится, ребята. Просто у него Паркинсон — он с утра такой, правда, Ник?»

Ник — мелкий тремор левой половины туловища всегда рассказывает анекдот. Как правило один и тот же анекдот. Ник уже рассказывал его нам и на прошлой неделе и на позапрошлой. Думаю, он просто не помнит, а не издевается. Людям, которые по ночам плачут под бумажными индийскими одеялами, Ник Паркинсон приходит рассказать анекдот. Исходя из моего неловкого стилистического анализа, анекдот принадлежит к середине прошлого века — этапу раннего творчества Элвиса Пресли.

— И значит эта — умирает старуха и падре ее спрашивает: «А сколько у тебя, милая, было мужей? Четыре. Первый банкир, второй циркач, третий врач, а четвертый — могильщик

one for the money

two for the show

three get ready

And go go go

[1]

На этой падрящей рок-н-рольной ноте мы обычно уходим в барак. Элвис, ты суть царь еудейской.

Вторая католическая пара симпатичнее. Даму зовут Сю, ей под семьдесят, но усилия которые она прилагая для консервации былой привлекательности воистину титанические. Лет сорок назад она явно была хоть куда. Когда я впервые поймал себя на этой мысли — пришел в ужас. Вот что тюрьма с людьми делает — то от взгляда на старушенцию активируются фибры малого таза, то на юного непальца заглядываться начнешь, то в всерьез начнешь анализировать грехопадение зыка приласкавшего собаку-поводыря.

Сю приходит с мужем — глыбообразным молчуном опирающимся на клюку. Бордовый, варенораковый, бурачный цвет его кожных покровов выдает серьезные злоупотребления виагрой. Муж злобно осматривает собравшихся зыков, хорошо понимая, что многие отмечают косметические и парикмахерские успехи старушки Сю.

Проповедует матрона недолго. Ее любимая форма богослужения — призыв духов.

— Ребята! — Сю ласково нас оглядывает — Бездушная тюремная администрация — взгляд Сю замирает на лице двадцатилетнего проходимца из Коста-Рики — запрещает нам молиться с наложением рук. А так бы я… Одним словом — я просто буду стоять позади вас и держать руки над вашими светлыми головками! Призовем же духа!

Жопрей де Бурак ревниво косит на Сю очи. Сю начинает молиться, постепенно входя в экстаз. Вот она возвела руки над головой молодого костариканца, вот перенеслась на юного лазутчика из Сальвадора, потом оцепенела над Бисвой. Ее телодвижения походят на танец Черной Вдовы, обволакивающей жертву в липкий саван. Тайна танца открывается мне, когда Сю доходит до меня. Так как злобные тюремщики не позволяют лапать нас руками, хитрюга Сю прижимается к жертве бедрами. Я ощущаю ее лоно, бедра, до сих пор стройные, хотя и побитые молью варикоза, ноги.

Едва уловимый стрим недешевого французкого парфюма довершает дело — меня наполняет совершенно иной дух, а вовсе не тот которого так усердно призывает опустившая веки Сю.

Когда она впервые проделала свой трюк над Люком Полито — гринго-неплательщиком алиментов из уголовного отсека, Полито звонко и задорно пёрнул. Чтобы не заржать мне пришлось сделать над собой усилие. Муж Сю открыл миру такие темные уровни багровости, что я невольно представил, как на него сейчас будут накладывать руки санитары скорой помощи.

Сама Сю явно испытала прилив глубокого удовлетворения — достучалась хотя бы до одного. Полито тоже плохо скрывал удовольствие. После этого я часто встречала Люка Полито на собраниях всех конфессий, анонимных диабетиков, жертв запретов аборта и даже пенсионеров борющихся за аттестат средней школы.

За все старания и пыхтение Сю, я всегда нахожу ей бодрящий стих из Библии — на посошок, стараясь напомнить для чего они вообще-то сюда пришли. Писания — изумительный инструмент для инженеров человеческих душ. И хотя я не совсем инженер, скорее — механик, мне легко удается достучаться до сердечка Сю. Она, конечно же, любит ушами — а тут я могу дать фору и молоденьким мексиканцам и громовержцу Полито.

К моим набегам на клуб страдающих раком яичек я пытался привлечь и других пассажиров Мейфлауэра. Да как растолкуешь первоходам и мореходам, что в камерной системе тюрьмы, движение — из камеры — в камеру, из камеры — в коридор, из коридора — за забор, любое движение — это жизнь.

С первых дней я пробивался в американскую хозбанду, твердо намереваясь тряхнуть стариной. Когда-то я слыл Пабло Эскабаром Ферганской долины. Не дали. С моим малиновым браслетом, куда там! Федеральный преступник. Только что и осталось — обрастать завязками на собраниях клуба — куда нагоняли народец со всех уголков тюрьмы в Шардоне.

Джон Кошка тоже выбирается на собрания церкви. Он явно не новичок в тюрьме. Хотя ходил, похоже, исключительно поизмываться над простодушными проповедниками. Он садился на самый дальний ряд — как двоечник на Камчатку, закидывал в пасть охапку леденцов и испускал плоские шуточки, звучащие на той же волне, что и исторический пук Люка Полито.

Однажды на собрании каких-то залётных баптистов со мной оказался новенький гринго с прической под Иисуса — Тед. Он отпустил пару грибных шуток, сразу расположив мое обмолоченное психоделью сердце. И бинго — в середине молитвы Тед шепнул, что в прачечной работает парнишка с его улицы и к вечеру прострелит табак. «Супер! Если надо — ребята, я возьму на себя распределение в эмигрантском бараке — так сказать выведу дело на мультинациональный уровень.

— А что еще в меню?

— А чего бы тебе хотелось?

Черт! Это было подозрительно круто. Почуяв неладное, я решил испросить чего-нибудь крайне экзотического, трудно доступного даже в свободном мейнстриме на воле.

— А как насчет ДМТ?

— ДМТ? — Тед с уважением пожал мне руку. — От чего же? Можно и ДМТ. Можно и ДМТ. Будет тебе ДМТ — сегодня вечером.

Я представил, что можно будет с Анмаркой и Бернардом пыхнуть вечером деметилтриптамина и, обратившись в духов на время покинуть флауэр.

Потом Тэд возбужденным шепотом стал мне рассказывать, как работал под прикрытием на агентов ОБН, пытаясь купить кучу кокса на ксерокс-деньги, а его остановила дорожная полиция и нашла несколько крошек кокса. Теперь ему надо сообщить о беде агентами его вытащат из тюряги.

Я почуял неладное. Мечты стали растворяться в воздухе как дымок ДМТ. В конце собрания, когда нас выстроили лицом к стене в коридоре на пост-церковный шмон, Теда забрали в интейк. Там держат самоубийц, психов и местную отрицалу.

* * *

Мои путешествия по собраниям и клубам раздражают Ису.