Следы на траве - Дмитрук Андрей Всеволодович - Страница 23

Войдя наконец в замызганный туалет, Пауль немного подобрел душой: около умывальника возилась та самая блондинка. Задрав до пупа мятое, залитое вином платьишко, она промывала ссадину под коленом - на сетчатых колготках зияла огромная дыра... Рядом висела ее синтетическая шубка, красная и косматая. Увидев Ляховича, девушка присвистнула:

- Ого! Кто это тебя так?.. Подожди, я сейчас!

- Не беда, потерпим... - Пауль через силу улыбнулся. - Между прочим, здесь есть и зеленка, и вата. - Он открыл дверцу аптечки, подвешенной над рукосушителем. - Дать?

- Ну, ты же и глазастый! - сказала она, принимая пузырек. - А я и не заметила.

- Просто я тут работаю.

Блондинка смешливо фыркнула:

- Вышибалой, что ли? Хлипковат...

- Зачем? Механиком. Чиню видеоигры. Вот, межпланетную войну разворотили твои друзья - чтобы, не дай бог, не сидел я без работы...

Она смазала ногу бриллиантовой зеленью. Потом, оправив платье, повертелась перед зеркалом.

- Так, теперь и химчистка не поможет... трутень паршивый!

Пауля точно в спину ударили. И тут это слово! Откуда, почему, что оно значит?..

- Кто трутень? Почему - трутень?

- Ну, вообще-то так нарков называют, но и психов тоже. А Санди этот точно больной на голову...

- Какой Санди? Мулат, что ли?

- Ну...

- А я думал, он друг твой. Ты его так защищала... - не своими губами сказал Ляхович. Да, в новом значении, однако, живет словечко. И все-таки при всем безобразии и обклеенном этикетками убожестве Нижнего города какое счастье, что нет больше на планете Улья!..

- Просто не люблю, когда кучей одного бьют. Обязательно вступлюсь. А насчет Санди - так околел бы он под забором! - сказала блондинка, критически оглядывая со всех сторон свои ноги. - Ты мне и то больше нравишься, даже с расквашенной мордой.

В груди у Пауля разлилось щекотное тепло.

- Может, выпьем чего-нибудь, если ты не спешишь? - неожиданно для самого себя предложил он. Девушка без раздумий кивнула.

- Только не здесь, - уточнил Пауль. - Толстяк не любит, когда его люди сидят в зале. Зайдем в "Монте-Карло" - это рядом, за углом...

- Тогда уж лучше к "Попугайчикам", - сказала она. "Волнистые попугайчики" были заведением довольно высокого разряда, с комнатами на ночь для случайных парочек; туда захаживали дорогостоящие "телефонные" девицы со старшими сыновьями клана (разумеется, последние - в гражданском). - Если у тебя мало денег, я заплачу, - без комплексов, ладно?..

Пауль кивнул, чувствуя, что на лицо его просится блаженная улыбка. Надо же, какая встреча, и где? В этом паскудном кафе, в тоскливой, беспросветной зимней ночи! Как это?.. "Луч света в темном царстве..." Появился шанс без особых усилий обрести подружку - недурную собой, самостоятельную, вроде бы неглупую и достаточно чуткую.

На Земле, увы, ему так и не удалось по-настоящему сойтись ни с одной женщиной. То есть были, конечно, любовные встречи, но очень нечастые и главным образом с землянками определенного склада: снисходительно-покорными, матерински терпеливыми... в основном намного старше Пауля. Величественные матроны из сострадания ненадолго пригревали бывшего трутня. Может быть, некоторые из них, в своей непоказной жертвенности, и согласились бы стать сердечными подругами Ляховича на долгие годы - но не выдерживал он сам. Рядом с этими богинями, с их почти врачебной лаской, Пауль казался себе еще более слабым, безвольным и истеричным, чем он был на самом деле.

На улицах было пустынно - в темное время по Нижнему городу старались не ходить. Пылалось, вертелось и стреляло во все стороны разбегающимися цепями лампочек зазывное убранство домов - пестрый хаос, созданные в подражание земным торговым городам многовековой давности. Но если т а м потребителю действительно предлагалось изобилие товаров и услуг, то з д е с ь огненную россыпь слагали бессодержательные узоры и похвалы немногим сомнительным изделиям, убогому сервису.

Скоро они уже сидели вдвоем за бутылкой поддельного, пахнувшего нефтью "Курвуазье" в темноватом, тесноватом номере с пыльным фикусом и помпонами на плюшевых шторах. (Ночь в "Попугайчиках" стоила безбожно дорого именно благодаря стилю "ретро".)

Узнав, что новообретенный дружок провел годы на "параллельной" планете, девица (ее звали Сильвией) не то впала в игриво-капризный тон, не то вправду скуксилась:

- А-а, там у них клево, разные омоложения, а здесь хоть вывернись ничего, кроме вонючей косметики, от которой на коже язвы!..

- Кто же мешает? Давай на Землю, там всех принимают!

- Не хочу, - с хмельным упрямством мотнула она растрепанной головой. - Пускай меня тут на нож посадят, не хо-чу!..

Пауль насторожился:

- Это еще почему?

- Да черт его знает... А зачем ты спрашиваешь? Вербовать, что ли, собрался? Вербовщик?..

- Глупое название и неправильное. Никто никого не вербует. Да, я проповедник, я могу предлагать, отвечать на вопросы, рассказывать о жизни землян, но уговаривать или завлекать кого-то - зачем? Народу в Кругах Обитания и так хватает...

- Ну, может, пригодимся для разных там опытов? Как кролики?

Ляхович снисходительно усмехнулся, решив, что сердиться тут пришлось бы каждую секунду.

Девушка медленно встала, обошла вокруг столика.

- Ну, все, хватит дурью маяться! - Лукаво улыбаясь, Сильвия села верхом на колени Пауля, обвила руками его шею. - А так на Земле - делают?

Проповедник только вздохнул.

- Вот именно, - назидательно сказала девушка, подбирая повыше платье. - Между прочим, потому и не хочу на Землю, что там все слишком правильно, как в школе. А тут я хоть и бедненькая, и грязненькая, да зато своя собственная и делаю, что хочу!..

В конце концов их вещи были разбросаны по всей комнате; и сами они, узнавая друг друга, побывали даже на подзеркальнике; и Сильвия уснула, по-детски уткнувшись в грудь Пауля и доверчиво посапывая; а он лежал, чуть дыша, боясь пошевелиться, хотя ему давно надо было бы встать, да и висок будто железом припекали...

Забылся лишь под утро, но скоро его разбудила пронизывающая сырость. Рядом не было никого; на улице дул мокрый ветер, слякоть сочилась в комнату.

Вскочив, он дернул дверь санузла... Не было в номере Сильвии; не было ни трогательных ее вещичек, отделанных машинным кружевом, валявшихся ночью на креслах, ни сапожек со сбитыми каблучками. Остался лишь легкий запах косметики, сладковато-щемящий, грустный.