Московское боярство (СИ) - Макеев Максим Сергеевич - Страница 49

   - Что там у вас? - Кукша крикнул "мореманам".

   - Лодки отвязывали, теперь ушли!- донеслось с озера.

   - Ну и ладно, успокоился племянник, - ну что, второй этап?

   -Ага, приступаем.

   Второй этап - это создание осадного лагеря. Пулемёт нацелен на ворота, пять человек на конях - манёвренная группа на случай подмоги нашим засадным постам. Остальные живенько так начали повторять процесс, от которого офигел в своё время Федя. Быстро пилить деревца помельче, ставить частокол, натягивать на него колючую проволоку, взятую с собой. Пятёрка конников ушла по нашему маршруту, надо забрать часть снаряжения. Пленные свалены пока в кучку, но для них тоже делают "концлагерь", внутри нашего небольшое пространство с оградой из проволоки. Туда - палатки, спальники, их с большим запасом брали, да пару буржуек полевых. Палатки большие, под десять человек сделаны, их быстренько собрали, один наш воин, из ГБ. В ней Толик, что был за переводчика, начал проводить опрос. Пленные ни в какую не идут на контакт, но мы на скорый результат и не рассчитывали, есть ещё время.

   За нашими действиями с наблюдали со стены крепости, периодически раздавались голоса. И голоса те были все тоскливее и тоскливее. Если и был у них шанс, как они думали, на атаку, то они его упустили. Все, крепко лагерь стоит, и пулемёт внутри дулом водит. Мои вояки рассыпались по окрестностям, начали устанавливать сигнальные мины...

   - А что за обиду возьмёшь? - к вечеру продолжились переговоры, я с комфортом расположился на еловых ветках.

   - То ты сам определишь. А я посмотрю, насколько твоя плата обиду покроет, - не хотел я определять сам сумму, по размеру предложенной мне дани хочу понять, насколько мы запугали этого старейшину.

   За стеной оживлённо загомонили, потом голоса стихли, разве что головы появились над крепостью. В ту сторону, неприцельно, полетели травматические пули, нечего тут пялиться на наш лагерь. Через щелки в заборе вон смотрите.

   Ночь прошла беспокойно. То тут то там срабатывали "сигналки", потом слышалось негромкое пыхтение пулемётов и крики "За стену!". Да ещё и лодка наша пару раз зажигала прожектор на носу и стреляла по пытавшимся слинять на плавсредствах. Выспаться удалось плохо, поэтому утро встретил в преотвратном настроении. Завтракал, думал, пил отвар. Пленные смотрят затравленно из своего загона, попытки развязаться пресекаются часовым. Сейчас они все в одной палатке, спутанные верёвками, да ещё и под светом факелов. Начнут сотрудничать - облегчение режима, другая палатка, развязанные руки. Пока желающих идти на контакт с администрацией нет. Наступал третий этап нашего плана. К нашему лагерю московские бойцы стали стаскивать оставленные корелами ресурсы - сено да дрова, в основном. Это вызвало крики недовольства в крепости, особенно когда все в кучу сложили, да поднесли недвусмысленно факел. Шевеление в крепости усилилось.

   - Ну что, клоуны! Надумали там? - зло крикнул я, шея болела после ночёвки в полевых условиях, несмотря на наличие спальника.

   - А ты уйдёшь, если заплатим? - опять тот дребезжащий голос, старческий, по-моему.

   - А то смотря сколько заплатишь, да как клятву дашь! - я продолжал гнуть свою линию.

   - А с сеном что делать будешь? - другой голос, помоложе.

   - А если не отдадите моё, да дань сверху за обиду не положите, сожгу к лешему, и весь сказ.

   Приплыла лодка, в неё залезла новая смена "озёрно-пулеметного" дозора, и лоханка вышла на озеро. Подтянулся Кукша, он ночь дежурил, отсыпался.

   - Ну что, никак?

   - Не-а, сидят, орут, но не несут. Вот же идиоты! - сказал я пасынку, - Эй! В крепости! Мы тут долго сидеть можем, до зимы, почитай! У вас тут леса богатые, грибов да рыбы много, сено опять же есть, бабы ваши вон лежат! Думай быстрее, а то потом дожди пойдут, погода испортиться...

   Гомон у крепости усилился, но после громкого приказа, затих. Мы продолжали осаду. К вечеру появился прогресс - очень испуганный мужик практически выполз из приоткрытых ворот крепости, и, с очумевшим, крайне настороженным видом, двинулся с большим мешком в нашу сторону. Мы встретили его молча, тот поставил мешок ближе к нам и побежал обратно. Ему опять приоткрыли ворота, и мужик скрылся за стеной. Стали рассматривать принесённое. Там наши инструменты, причём не все, да и дань. Последнее - слезы, эти придурки нам рыбы сушенной насовали! Ну нет, это уж оскорбление!

   - Ты там, придурок старый, вообще рамсы попутал? - меня прямо обида взяла, - Я тебе чего, пёс шелудивый, чтобы на кости рыбные бросаться!? Да за такое я тебе сейчас ворота спалю, к лешему, да пленных перебью!

   Про пленных врал, конечно, но обиду такую в это время стерпеть никак нельзя, уважать перестанут. Вот и полетели к воротам зажигательные гранаты. Такие же, как чесночные, только смесь другая, горючая. Ворота быстро занялись, сверху на них полилась вода. В "поливальщиков" полетели травматические пули. Ворота догорели уже впотьмах, даже стены чуть испортились. В дверном проёме оказалась наспех собранная баррикада из каких-то телег, бочек, брёвен и веток. Эта ночь была спокойнее - два раза только "сигналки" сработали.

   Утром опять пришёл тот же мужик, неловко перебравшись через баррикаду. Опять мешок, там ещё рыба и другое продовольствие.

   - Слышь, дятел! Ты вообще оборзел!? Ты чего мне суёшь!? Ты так мне за обиду платить пытаешься!? Мне, Государю Всеросийскому!? И кто!? Голова корельский!? - эти утром настроение было получше, поэтому в конце речи я сбился и хмыкнул, уж очень похоже получилось на анекдот про конопляного муравья.

   Кукша выгнул бровь вопросительно, я рассказал шутку, только вместо конопляного появился пьяный муравей. Заржал весь лагерь, пленные съёжились, за стеной послышался гомон. История с мужиком повторилась ещё пару раз за день, и он все продолжал таскать мне продукты! Ну вот каким дебилом надо быть, чтобы из осаждённой крепости таскать продукты осаждающим в качестве дани!? У меня закрались сомнения насчёт адекватности старейшины...

   Ещё два дня продолжалось так. Мужик с провизией, мои угрозы и вопли, инструмент разве что весь теперь вынесли. Мы уже и от Феди все перетащили, и по окрестностям порыскали, даже несколько человек развернуть пришлось, из других сел к голове шли. Увидели экипированный в железо всадников, даже объяснять ничего не пришлось, сами смотались. Возле лагеря растут две горы - сено с дровами и провизия. Еду жалко, она ж портиться скоро начнёт. Когда гора выросла до метра в высоту, тот же дребезжащий голос завопил:

   -Тебе что, все мало!? Вон, девок возьми, тех, что схватил - и уходи отсюда!

   От такого креатива даже я охренел. Мои присвистнули, это ж какой сволочью надо быть. чтобы своих людей раздавать!? Да и пленные что-то засуетились. Перевели им предложение старосты - и пошла писать деревня! Народ злой, старейшину уже почти ненавидят. Нам с того только проще, потекли рассказы, разговоры, данные и информация. Пленных допрашивали, снимали верёвки с рук и ног, отправляли в другую палатку. Так до вечера всех и освободили от пут, и даже часть продовольствия им выдали, из принесённого - до этого варом из сушенного мяса и овощей кормили. Пришлось им ещё помывку организовать, а то уже смердит в лагере. Сами-то периодически ополаскиваемся, а этих мыть неудобно было, со связанными-то руками-ногами.

   Протоколы допросов оценивали вместе. Там, в крепости - семь родов, под тридцать семей. Плюс дружинники холостые, таких с пяток. Пятая часть селища - один род, этого самого старосты. У него три сына, все ребята боевитые, с семьями, вот он тут "мазу" и держит. Сам голова холостой, схоронил супругу, достаточно старый, по местным меркам, борода седая вся. И у дедушки уже проклёвывается старческий маразм, судя по косвенным признакам. На него "плюшкинизм" напал, всё, что плохо приколочено, тащит к себе. Причём даже инструмент тот, что у корелов взял, вместо того, чтобы людям дать в пользование, припрятал. Сидит на своём "сокровище", как Кощей над златом, чахнет. Но и поперёк не скажи ничего, он глава самого сильного рода, сыновья под ним крепко сидят. Чуть что не так - дружина, вояки, по лбу бунтовщику оформляют, схватят, что плохо лежит, и тащат по наущения деда в его избу. Дурдом.