Последний хранитель (СИ) - Борисов Александр Анатольевич - Страница 10

Нельзя сказать, что тело, оставленное на шкурах, было мне безразлично. Осознание своего «я» никуда не ушло. Оно отстранилось на второй план, как прочие земные заботы, стремления и надежды. Ничем не скованный разум, жадно впитывал информацию, общался с безликими тенями, продолжая фиксировать все, что происходит внизу.

— Дети Пеласга! — торжественно говорил человек с пылающим факелом в правой руке. И эти слова накладывались на другие, звучавшие здесь до него. — Воители, Хранители и лукумоны! Драгоценная ноша Отца и Учителя нашего по-прежнему светит в ночи. Да не прервется нить человеческого разума, не разомкнутся ладони, согревающие ее. Оставим же последнему из Хранителей наши дары и наше благословение.

Больше я не вникал, что там внизу происходит. Воспринимал сущее, как нечто само собой разумеющееся. Неосознаваемые импульсы завладели той частью моего существа, которая, когда-то мыслила, чувствовала, помнила и понимала. Образы, значения, эмоциональные всплески текли сквозь нее вихревыми потоками, вне законов времени и пространства. То что когда-то отождествлялось со мной, все больше вникало в изнанку и суть Великого Замысла, хотя и не находило для этого понимания привычных словесных значений, точных названий и образов. Понятия «вечность» и «миг» слились для меня в единое целое, ибо я был частичкой всего и всегда.

И вдруг, все окутало чернью. Осколки моей сути пришли в иное движение, стремительно закружились вокруг цементирующей их точки. Это был человек, в котором я сразу узнал своего деда. Он вынул щипцами из пламени пластинку с изображением леопарда и приложил к моей обнаженной груди. Вместе с болью пришло время. Мой разум был втиснут в земную систему координат.

— Ну, все, все, — ласково приговаривал дед, растирая ожог резко пахнущей мазью. — Уже не больно! На-ка вот, выпей.

В горло хлынул поток обжигающей жидкости, пахнущей дедовым бочонком. И я спокойно уснул. Без боли, без сновидений, без воспоминаний…

Глава 4

Господи, ну как же я не хотел просыпаться! Но такая паскудная сущность у всех телефонов служебной линии: звонят очень редко, но так, что поднимут и мертвого. Сквозь тонкую щель под броняшкой иллюминатора, пробивался солнечный луч. Наверное, давно уже день. А я все равно не встану. Вот не встану и все!

Да только в покое меня не оставили. Кто-то прошел через палубный тамбур, посопел, потоптался у двери. Наверное, боцман. Точно боцман, голос его:

— Капитал велел передать: если ты через десять минут не выйдешь — буду ломать дверь.

Вот так. Не хотелось, а надо. Придется нырять в свои старые тапки. А в сердце аукались отголоски дивного сна. Я заново прожил главную ночь своей жизни. Видел деда, как наяву, разговаривал с ним. А еще мне приснилось, что я во сне спал. Кому рассказать – ни за что не поверят!

Спотыкаясь, я поплелся в каюту. Поплескался над умывальником. Хотел было покурить, но судовой репродуктор все решил за меня. Он захрипел, прокашлялся и произнес голосом капитана:

— Начальнику радиостанции срочно подняться на мостик!

Как же, иду!

На душе было солнечно и светло. От вчерашней хандры не осталось и облачка. Ах, горы, горы! Они и в Исландии молодые и глупые. Я взбежал по ступеням, потянул на себя железную дверь.

На мостике было тихо и чисто. Так чисто, как будто бы это не мостик, а приемная поликлиники. Я так удивился, что тщательно вытер тапочки о влажную тряпку. И вообще, наш, вечно чумазый, «рыбачок» с иномарками на борту, выглядел очень солидно. Ни дать ни взять — белоснежный круизный паром, место которому в людном Ла-Манше. Настолько все вымыто, вычищено и выкрашено. Даже неистребимый рыбный дух отдавал теперь свежестью краски, хозяйственного мыла и каустической соды.

Безжизненно повисли ваера. На полувздохе застыл рыбопоисковый прибор. И только локатор, уже зацепившись за сопки залива, зажигал на зеленом экране белую кромку берега.

Я бережно открыл крышку «Саргана», убрал перо самописца с бумажного поля, и только потом поздоровался со всеми присутствующими.

— Одно слово, радист, — ни к кому конкретно не обращаясь, произнес вахтенный штурман. — Выше метра не залезать, больше пивной кружки не поднимать.

Матрос-рулевой подобострастно хихикнул.

— Не думал я, что физический труд напрочь сшибает с катушек столь впечатлительные натуры! — якобы продолжая начатый разговор, ехидно вещал «сэконд».

Я оставил этот пассаж без внимания — не то настроение.

Капитан сидел на высоком лоцманском кресле. Вел беседу по УКВ с кем-то из встречных судов и сдавал наше рыбное место в обмен на свежие новости. Выглядел он весьма непривычно в новом спортивном костюме и заграничных кроссовках. Побрился никак? Точно, бородку смахнул! Вот ведь, мода какая у рыбаков: с выходом в море всем экипажем стригутся налысо и прекращают бриться, а уже перед самым Мурманском начинают наводить марафет. Гадай теперь, кто есть кто?

— Ты где пропадал? Сейчас почту ловить будем, — обронил Сергей Павлович в одну из коротких пауз, давая понять, что я им замечен, но весь разговор впереди — Тут дело какое-то мутное, тебя напрямую касается...

Я хотел уточнить, но не успел. Мачитадзе переключился на телефонную трубку:

— Именно так и действуй, — поучал он какого-то олуха. — Прямо на развороте начинай поднимать трал, иначе порвешь крыло. Там судно лежит на грунте, еще со времен войны.

С той стороны эфира понимающе хрюкнули.

— Ну, давай! Если почта готова — забегаю в корму.

На палубе суетился боцман Гаврилович. Он койлал поудобнее выброску — длинный линек с присобаченной на конце грушей из плотной резины. А по волнам уже прыгала объемная гроздь надутых воздухом полиэтиленовых пакетов, несущая в своих недрах полезный груз.

— Ты тут, Володя, без меня покомандуй, — распорядился Сергей Павлович, обращаясь ко второму помощнику. — Мы с Антоном пойдем, погуляем, по рюмочке хряпнем.

— Что там еще за беда? — напрямую спросил я, когда мы спустились в его каюту.

— Не знаю, с чего и начать. У тебя все в порядке?

На такие вопросы нужно отвечать соответственно:

— По сравнению с кем? Ты давай, не крути, карты на стол!

— Я, вообще, беспокоюсь о работе твоей. Залеты, проколы, напряженные отношения с групповым инженером и прочим начальством? Ну, как на духу: было?

Пораскинув мозгами, я произнес:

— Случались у Селиверстовича претензии по мелочам. Судно приходит в порт, навигационная камера сидит без работы, а у меня ничего не ломается. Еще группового коробило, что классность моя повыше, чем у него.

— Нет, это не то!

— Слушай, с каких это пор ты начал интересоваться внутренней кухней редиослужбы?

— Ладно, не заводись! — Сергей Павлович почесал переносицу. — Тебе развести, или как?

— Или как. Но сначала о деле.

— У «Инты» шифровка для нас! — выдохнул Мачитадзе.

— ???

— С капитаном Крапивиным только что общался на УКВ. Он мне что, значит, шумнул? Ему в Мурманске строго-настрого наказали передать эту бумагу лично мне, из рук в руки, минуя открытый эфир. Вот я и распорядился, чтобы упаковали ее вместе с письмами и газетами. Если что, мы эту почту можем запросто не поймать? Ушла под воду и все?

— Ни хрена себе! — возмутился я. — При живом-то начальнике радиостанции такие секреты и сложности? Я, между прочим, подписку давал!

— Вот я и спрашиваю. Может, ты перед рейсом чего натворил? Милиция там, вытрезвитель?

— Кто из нас ничего не творил?

Я подвел под ответ философский фундамент, поскольку еще не знал, что это аукнулось далекое прошлое, которое так хотелось забыть.

На мой утонченный вкус и, особенно аппетит, закуска была убогой: кусочек вяленого ерша да горсточка соленой креветки. Спирт капитан хранил в бутылке из-под шампанского. Каждый налил соразмерно своим возможностям. Я, молча, проглотил свою порцию и закусил рыбкой. Желудок проснулся и потребовал полноценной жратвы. Экий нетерпеливый! Погоди, сейчас накормлю.