Последний хранитель (СИ) - Борисов Александр Анатольевич - Страница 28

В этом доме жила и работала наша Маманька — единственный человек, к которому я мог бы сейчас без особого риска обратиться за помощью. Её знали все. Она тоже — почти всех, но никого конкретно. Наша, постоянно мигрирующая с берега в море братия, была для нее на одно лицо, как она говорила, «сынульки». Маманька — типичный советский продавец со всеми свойственными профессии достоинствами и недостатками, стопроцентный типаж и для журнала «Фитиль», и для «Доски почета». Есть общая радость, есть общее горе. Бывают еще случаи массового психоза, когда всему коллективу край, как хочется выпить. Те, кто накануне крепко накануне поддал и совершенно другие, что вообще считались непьющими, вдруг зажигаются идеей: что-нибудь сообразить. Чаще всего такое случается, когда судно стоит на ремонте, где люди страдают без денег намного сильней, чем от каждодневной пахоты на измор. В один из таких моментов, кто-то, вдруг, вспомнил о стокилограммовой бочке с селедкой. Ее прихватили по случаю у рыбака-карела, с которым делились топливом в Белом море. Такую селедку в нашей стране едят в одном-единственном месте — за высокой кремлевской стеной. Обитает эта деликатесная рыбка тоже в одном-единственном месте: в уникальном островном микроклимате Соловков. (Если кто интересуется, может почитать на досуге «Красную книгу», там о соловецкой селедке много написано). Бочку мы тогда привязали к парусу на палубе верхней надстройки, да так про нее и забыли. Когда душа коллектива желает праздника, нет преград на его пути. При помощи веревочных талей, бочку с рыбой опустили на палубу. А потом, как любимую женщину, несли на руках до самой дороги. Задача по воплощению коллективного замысла в конкретный конечный результат была возложена на боцмана Маленковича. Леха — это наша легенда. Дружбой с ним гордятся, как орденом. Таких здоровенных мужиков я, честно признаться, раньше не видел. Говорят, до прихода в колхозный флот, он ударно трудился молотобойцем на кузне. Как-то, в один присест, мы скушали с ним семнадцать бутылок водки, а когда она кончилась, пошли в кабачок. В такси меня развезло, но Леха не бросил друга в беде. Он занес меня в ресторан, усадил за стол, стал заказать выпивку и закуску. Халдеи, естественно, встали в позу и пригрозили вызвать милицию. Но Леха — на то и Леха, чтобы гасить любые конфликты. — Тише, — сказал он, — не разбудите! Вы знаете, кто это спит? Это спит специальный корреспондент «Комсомольской правды»! Ему почему-то поверили. Наш столик обходили на цыпочках. Я спокойно дремал на его необъятной груди, а он пил осторожно, чтобы не разбудить. Никто, никогда не видел Маленковича пьяным, впрочем... и трезвым тоже. Он был легендой, на фабрике творил чудеса. За это его и терпело начальство с широкими лычками. Леха в море мог быть кем угодно: рабмастером, тралмейстером, боцманом, а то и простым матросом — в зависимости от того, где требовалось заткнуть дыру. — Ах, ты, гад, — говорили в кадрах, — водку пьянствуешь, разлагаешь?! Ну-ка, быстро на «Воркуту», она без боцмана на отходе стоит. Наверное, Леха был ненастоящий еврей: каменных палат не нажил. Его не особо жаловала даже родня, по слухам, обитавшая где-то в Москве. Леха болел за общество, делился с друзьями последним.

Вот и тогда он пер эту бочку в гору, без перекуров. Остальные просто присутствовали. Продавцом, кстати, назначили, опять же его. — Ты, Леха, еврей, — сказал Сашка Прилуцкий, доставая из-за пазухи синий халат и резиновые нарукавники, — тебе и рулить. Цену за селедку мы определили самую смешную. Товар пошел на ура. Смятые пятерки и трояки уже вываливались из бездонных карманов Лехиных шароваров.

Тогда еще незнакомая нам Маманька, как обычно, в одиннадцать часов, открывшая свой магазин, столбом застыла на низком пороге и ожидала развязки в позе Наполеона со скрещенными на груди руками. Время от времени она укоризненно покачивала головой. Увидев ее, Леха посчитал свою миссию исполненной до конца: — Остальное так разбирайте! — крикнул он озадаченным покупателям. — Людей пожалели бы, ироды, — сказала тогда Маманька, — вишь, как по рылу друг друга хлещут! Устроили тут... коммунизм. Вы б занесли вашу рыбу ко мне: я бы и с вами по-человечески рассчиталась, и покупателей не обидела, и сама бы что-нибудь заработала. С тех пор мы всегда так и поступали. Маманькин телефон на «Двине» знали на память, наряду с телефоном диспетчера. И свято блюли единственное условие: среди продавцов должен быть хоть один человек, которого она помнит в лицо. После каждой такой операции в разряд абсолютно надежных переходили все новые лица, но первые есть первые. Подойдут, бывало, на «Двине» мужики: — Слышь, Антон, мы тут рыбный обоз снаряжаем. Ты сходил бы для верности... Никто из нас до сих пор Маманьку не подводил. Так что за нее я был абсолютно спокоен.

Поселок находился в низине. Он залег вдоль залива широкою лентой и смотрелся с горы, как одна сплошная окраина. Постепенно редеющие заросли окончательно перешли в перелесок. Я настолько ушел в себя, что чуть не свалился в глубокую яму. Попробовал ее обогнуть — наткнулся на деревянный крест. Тьфу ты, да это же кладбище! Частоколы оградок как будто бы выросли из земли. У одиноко стоящей могилы, я приметил литровую банку с живыми цветами. Там должна быть вода! Я шагнул к ней, почти не скрываясь, хотел было выдернуть из земли, но не успел. С железного памятника смотрела мне прямо в лицо, разбухшая от давних дождей, фотография Игоря — парнишки из нашего экипажа, погибшего два года назад. Я оставил банку в покое, присел на скамейку и закурил. — Привет, Игорек, — сказал я ему, — стало быть, свиделись. Извини, что без водки, не по-людски. Как-то спонтанно все получилось. Ты не поверишь: целых четыре года жаждал свободы — и вот она! — прячься, где хочешь... Будто бы ставя крест на моей беззаботной жизни, в небо ударили отблески фар и крытые брезентом машины пустились в обратный путь. До нужного дома было всего ничего: метров сто пятьдесят. В старой воронке от авиабомбы, я наткнулся на довольно глубокую лужу. Наконец-то напился и привел себя в относительно божеский вид. Там же переоделся в не совсем еще старые джинсы, легкую куртку из мягкой кожи, и замшевые ботинки. От старой одежды избавился кое-как: завернул в прорезиненный рокон, забросал мелким мусором и прелой листвой. Если найдут — пусть знают, что я еще жив. Маманька как будто специально поджидала меня за дверью. Увидев, испуганно отшатнулась: — Ф-фу, сынок, напугал! Я-то думала, это сестра прорвалась сквозь кордоны. У нас тут страсти мордасти: бандита какого-то ловят с собаками. Ты в комнату проходи... рыбу принес? — Выше бери, Маманька, — бодро ответил я, выкладывая содержимое сумки на стол, — сегодня вернулись из рейса. Это тебе, подарки от верных гвардейцев. Вот только магнитофон... его бы хотелось продать. В глазах у Маманьки вспыхнул азарт: — Сколько? — Мне, в принципе, все равно. Хватило бы на билет. Дашь пару стольников — не обижусь, а если больше — спасибо скажу. Азарт сменился разочарованием: — Дешевишь. Контрабанда, что ли? — Да нет, неприятности у меня. Улетать срочно нужно. Можно я позвоню? — Умер кто? — Вроде, пока нет. — Ну, зайди в прихожую, позвони. Телефон за дверью, на полке. Я сейчас звук в телевизоре уберу и за деньгами схожу.Маманька скрылась в соседней комнате, захлопала ящиками серванта. Диктор в «ящике» беззвучно озвучивал последние новости. Потом появился видеоряд: Московские улицы, танки, бронемашины, люди с железными прутьями, сомкнувшиеся в плотную цепь. Попробуй, скажи им сейчас, что демократии не бывает. Любому покажут «права человека». — Что там, в Москве, за бардак? — полюбопытствовал я, набирая знакомый номер. — Какую-то «ГКЧП» будут громить, — отозвалась хозяйка. — Что это за зверь, можешь не спрашивать. Сама покуда не разобралась. Ну, что, дозвонился? Ни одна из московских квартир не отвечала. Может, Наташка что-нибудь прояснит? Я снова затарахтел диском, выждал четыре безответных гудка... — Алло! — затрепетало над миром, — алло, папочка, это ты? — И тут же отчаянный крик, — Уходи-и-и!!! Где-то рядом с Наташкой послышался шум, гул рассерженных голосов. А потом телефон замолчал. Будто отрезало.