Книга Нового Солнца. Том 2 - Вулф Джин Родман - Страница 117

– Здесь где-то была свеча, – пробормотала Бургундофара. Я слышал, как она шарит впотьмах.

Через мгновение я также увидел ее, завернувшуюся в одеяло, над маленьким столиком, стоявшим возле порушенной кровати. Свет, разогнавший тьму в хижине больного старика, вернулся снова, и она, обнаружив перед собой собственную тень, обернулась, увидела его и с визгом метнулась вслед за остальными.

Бежать за ней показалось мне бесполезным занятием. Я заставил как мог дверной проем стульями и обломками двери и при свете, перемещавшемся вместе с моим взглядом, постелил на пол порванный матрац, чтобы мы с недавним мертвецом могли отдохнуть.

Я сказал: отдохнуть, не поспать, потому что, по-моему, ни один из нас не спал, хотя пару раз мне удавалось забыться в полудреме; но, размыкая веки, я неизменно слышал, как мой сосед бродит по комнате, странствуя за пределами этих четырех стен. Однако стоило мне закрыть глаза, я точно взмывал взором вверх, за потолок, где сияла моя звезда. Сам потолок становился прозрачным словно кисея, и я видел, как моя звезда, все еще бесконечно далекая, неуклонно мчится в нашем направлении. Наконец я встал, раскрыл ставни и взглянул из окна на небо.

Ночь была ясная и холодная; каждая звезда казалась драгоценным камнем. Я понял, что знаю, где маячит моя звезда, так же как серые морские гуси всегда знают, где им приземлиться, хоть мы и слышим их крики за целую лигу тумана. Или, точнее, я знал, где должна быть моя звезда; но когда я смотрел туда, то видел лишь беспросветную тьму. Звезды были щедро рассыпаны по всему небу, словно алмазы по черному плащу мастера; и каждая звезда, возможно, принадлежала какому-нибудь неразумному посланцу, такому же одинокому и растерянному, как я. Но ни одну из них я не признал своей. Моя была где-то там, я твердо верил в это, но тщетно стремился разглядеть ее.

В хрониках, подобных моей, автор обычно придерживается хода событий; однако многие события попросту не имеют хода, происходя мгновенно, без всякого развития: ничто не предвещает его, и вдруг – оно уже свершилось. Так случилось и на этот раз. Представь себе, читатель, человека, стоящего перед зеркалом; камень разбивает зеркало, и вот оно разлетается вдребезги.

И человек вдруг осознает, что он – это он сам, а не отражение, которым он считал себя миг назад.

Со мной произошло нечто сходное. Я считал себя звездой, маяком на рубеже Йесода и Брии, летящим во мраке ночи. И вдруг эта уверенность куда-то исчезла, и я снова ощутил себя простым человеком: стоял, опершись руками на подоконник, обливался холодным потом и дрожал, прислушиваясь к шагам того, кто побывал среди мертвых.

Городок Ос лежал во мраке, зеленая Луна только что села за темные холмы позади черной ленты Гьолла. Я смотрел туда, где стоял со своими зрителями Церикс, и при тусклом освещении мне время от времени казалось, что я по-прежнему вижу их силуэты. Повинуясь необъяснимому порыву, я вернулся в комнату, оделся и выпрыгнул из окна прямо на грязную улицу.

Ударившись о землю неожиданно сильно, я испугался, что сломал лодыжку. На корабле я был легким, как пушок на эмбрионе, и, вероятно, несколько переоценивал возможности, вернувшиеся ко мне вместе с исцеленной ногой. Я понял, что на Урсе мне придется учиться прыгать заново.

Набежавшие тучи закрыли звезды, и мне пришлось на ощупь искать то, что я недавно разглядел сверху; и все же я не ошибся. В медный подсвечник был воткнут огарок свечи, который не признала бы ни одна пчела. Трупики котенка и маленькой птички лежали рядом в сточной канаве.

Пока я разглядывал их, некогда мертвый человек спрыгнул вслед за мной, приземлившись гораздо удачнее. Я заговорил с ним, но он не отвечал. Для проверки я прошел некоторое расстояние вниз по улице; он тихо следовал за мной.

Теперь мне уже совсем не хотелось спать, а усталость, охватившую меня после того, как я вернул его к жизни, прогнало ощущение, которое я не впаду в соблазн назвать нереальным, – я возликовал, вновь проникшись уверенностью, что мое существо отныне заключено не в кукле из плоти и-крови, прозванной людьми Северьяном, но в далекой сияющей звезде, чьих сил хватит на то, чтобы заставить расцвести десять тысяч миров. Глядя на некогда мертвого человека, я вспоминал, как далеко мы с Милесом зашли, когда никому из нас не следовало двигаться вовсе, и знал, что теперь все обстоит иначе.

– Пойдем, – сказал я. – Поглядим на город, а как только откроется какая-нибудь харчевня, я поставлю тебе выпивку.

Он ничего не ответил. Когда я вывел его в полосу звездного света, лицо его показалось мне ликом того, кто блуждает среди причудливых снов.

Если бы я вознамерился описать все наши блуждания в подробностях, тебе, читатель, непременно наскучил бы мой рассказ; мне же вовсе не было скучно. Мы брели по гребню холма на север, пока не уперлись в городскую стену – полуразвалившуюся конструкцию, сложенную, похоже, из гордыни и страха в равной пропорции. Повернув обратно, мы двинулись уютными кривыми улочками меж одноэтажных домиков и выбрались к реке, когда первый луч рассвета коснулся крыш домов за нашими спинами.

Мы шли вдоль реки, любуясь многомачтовыми судами, как вдруг старик, ранняя пташка, наверняка страдающий от бессонницы, как и многие пожилые люди, остановил нас.

– Как, Зама? – воскликнул он. – Зама, мальчик мой, а ведь болтали, что ты умер?!

Я рассмеялся, и мой смех заставил некогда мертвого человека улыбнуться.

– Да ты в жизни не выглядел так славно! – радостно закудахтал старик.

– Как, говоришь, он умер? – спросил я.

– Утоп! Лодка Пиниана перевернулась у острова Байюло – так мне сказали.

– Жена у него есть? – Заметив недоуменный взгляд старика, я добавил: – Мы познакомились накануне в кабаке, и теперь я хочу устроить его где-нибудь отдохнуть. Боюсь, он слегка перебрал.

– Нет у него никого. Живет он с Пинианом. Пинианова карга вычитает из его заработка за постой. – Старик указал мне дорогу и в общих чертах описал дом, из чего я понял, что Зама ютился в довольно жалком жилище. – Только я бы не потащил его туда в такую рань, тем более когда он так нагрузился. Пиниан дух из него вышибет, уж это как пить дать. – Старик покачал головой. – Ну надо же! А ведь все слышали, что останки Замы выудили из воды и притаранили на берег!

Не найдя более подходящих слов, я промолвил: «Не знаешь, чему и верить», а потом, тронутый искренней радостью жалкого Старика за сильного молодого парня, оставшегося в живых, положил ладонь ему на голову и пробормотал набор дежурных фраз, своего рода пожелание счастья в этой жизни и в следующей. Такое благословение я изредка отпускал, будучи Автархом.

Я не замышлял ничего особенного, но результат превзошел все мои ожидания. Как только я отнял руку, мне показалось, что годы лишь покрывали его словно пыль, но теперь невидимые стены рухнули, пропуская внутрь ветер; глаза его раскрылись широко, округлились точно блюдца, и он упал на колени.

Когда мы отошли на некоторое расстояние, я обернулся посмотреть на старика. Он все еще стоял на коленях и глядел нам вслед, но уже не был стариком. Не стал он и юношей, но преобразился в человека как такового, человека, освобожденного из круговорота времени.

Зама не проронил ни слова, но обнял меня за плечи. Я сделал то же самое, и так, обнявшись, мы побрели вверх по улице, по которой накануне прошли мы с Бургундофарой; и нашли ее за завтраком с Хаделином в общей зале «Горшка ухи».

32. ПО ПУТИ К «АЛЬЦИОНЕ»

Они не ждали ни его, ни меня – за их столом не нашлось для нас места. Я пододвинул себе стул, а затем, видя, что мой спутник лишь стоит и смотрит, – другой, для Замы.

– Мы думали, что ты ушел, сьер, – сказал Хаделин. По его лицу, как и по лицу Бургундофары, было вполне понятно, где она провела ночь.

– Я отлучался, – ответил я, обращаясь к ней, а не к нему. – Но вижу, это не помешало тебе заглянуть в нашу комнату – забрать одежду.

– Я думала, что ты погиб, – сказала Бургундофара. Я не ответил, и она добавила: – Думала, он убил тебя. Дверь была завалена, мне пришлось разгребать всякий хлам, тут и обнаружилось, что ставни высажены.