Книга Нового Солнца. Том 2 - Вулф Джин Родман - Страница 149

51. УРС НОВОГО СОЛНЦА

Весь остаток того дня я провел в темноте, проклиная свою глупость. Конечно, Белый Фонтан появится в ночном небе – каждое слово иеродулов недвусмысленно намекало на это; но я не догадался, пока они не ушли.

Сотни раз воскрешал я в памяти ту дождливую ночь, когда я спустился с крыши этого самого здания, чтобы помочь Хильдегрину. Как близко я подошел к Апу-Пунхау, прежде чем слился с ним? Пять кубитов? Три эля? Я не мог вспомнить точно. Но в том, что Фамулимус предупреждала меня не пытаться уничтожить тело, не было ничего странного; стоит мне подойти к нему на расстояние удара, и мы сольемся – а он, чьи корни в этой вселенной глубже моих, поглотит меня, как поглочу его я в невообразимо далеком будущем, когда явлюсь сюда с Иолентой и Доркас.

Однако если уж копаться в тайнах, – чего я вовсе не желал делать, – то загадок было предостаточно. Белый Фонтан уже светил, это ясно, потому что без него я не попал бы в столь древнее место и не смог бы исцелять больных. Почему же тогда я не мог проникнуть в Коридоры Времени, как проник в них с Горы Тифон? Два объяснения казались мне равновероятными.

Первое – что на Горе Тифон все мое существо было пронизано страхом. Сильнее всего мы становимся в роковые мгновения, а солдаты Тифона шли за мной с очевидным намерением убить. Но сейчас мне угрожала не менее серьезная опасность: в любой момент Апу-Пунхау мог подняться и подойти ко мне.

Второе – что та сила, которую я получал от Белого Фонтана, подобно свету поглощалась расстоянием. В эпоху Тифона он находился ближе к Урсу, чем во времена Апу-Пунхау; но если эта сила действительно зависела от расстояния, тогда один день вряд ли сыграл бы существенную роль, а я мог рассчитывать максимум на день, по прошествии которого оказался бы в опасном соседстве очнувшегося двойника. Нет уж, мне надо бежать как можно скорее и переждать где-нибудь в другом месте.

Это был самый длинный день в моей жизни. Если бы я просто ожидал наступления ночи, я мог бы, порывшись в памяти, воскресить чудесный вечер, когда я шел по Бечевнику, сказки, рассказанные в лазарете Пелерин, или же те короткие каникулы, которые мы с Валерией провели однажды у моря. Но сейчас у меня не хватало на это духа; и как только я переставал следить за собой, в голове помимо воли всплывало все самое страшное. Я снова был пленником Водалуса и томился в зиккурате посреди джунглей, терпел целый год общество асциан, убегал от белых волков во Второй Обители и переживал тысячи подобных кошмаров, пока наконец мне не стало казаться, что какой-то демон требует, чтобы я отказался от своего жалкого существования ради Апу-Пунхау, и что этот демон – я сам.

Звуки каменного города постепенно затихли. Свет, падавший раньше через ближайшую ко мне стену, теперь проникал сквозь стену за алтарем, где лежал Апу-Пунхау, прорезая полумрак лезвиями кованого золота, пронзавшими все щели.

Наконец этот свет погас, и я поднялся, разминая затекшие члены, и стал нащупывать слабину в стене.

Стена была сложена из гигантских камней, меж которыми строители огромными деревянными палицами загнали камни поменьше. Даже маленькие камешки были пригнаны так плотно, что я перепробовал с полсотни, прежде чем нашел подходящий; а я знал, что для того, чтобы проделать отверстие, в которое я смог бы протиснуться, мне придется вынуть один из больших камней.

Этот маленький камешек занял у меня по меньшей мере стражу кропотливой работы. Яшмовым ножом я отскреб всю землю вокруг него, потом сломал еще три ножа, пытаясь выковырнуть камешек из стены. В какой-то момент я махнул на все рукой и вскарабкался точно паук на стену, надеясь, что на крыше найдется более легкий путь к свободе, ведь удалось же мне найти лазейку в соломенной кровле при бегстве из зала магов? Сводчатый потолок оказался столь же прочным, как стены; я свалился на пол и, в кровь царапая пальцы, продолжил корпеть над упрямым камнем.

И вот, когда я уже решил, что камешек ни за что не сдвинется с места, он вдруг выскользнул и со стуком упал на пол. На пять долгих вздохов я замер, опасаясь, что Апу-Пунхау проснется. Насколько я мог судить, он даже не пошевелился.

Но зашевелилось нечто другое. Огромная глыба надо мной чуть заметно накренилась влево. Сухая земля захрустела, нарушив тишину столь же бесцеремонно, как ломающийся лед на застывшей зимней реке, и посыпалась с шорохом на меня.

Я шагнул назад. Раздался звук, похожий на скрип жернова, и снова просыпался дождь сухой земли. Я отскочил, и большой камень с грохотом обрушился вниз, оставив вместо себя неровный черный круг, полный звезд.

Взглянув на одну из них, я узнал себя – мельчайшую искорку света, почти теряющуюся в опаловой дымке десяти тысяч других.

Разумеется, мне следовало бы подождать – дюжина соседних больших камней вполне могла последовать за первым, – но я не стал. Один прыжок вознес меня на рухнувший камень, другой – в отверстие, образовавшееся в стене, третий вывел на улицу. Шум, конечно, разбудил людей; я слышал их недовольные голоса, сквозь дверные проемы видел слабые красные отблески очагов. Пока женщины раздували потухшие угли, их мужья хватались за копья и утыканные зубьями дубинки.

Мне не было до этого дела. Совсем рядом тянулись Коридоры Времени, под нависшим небом Времени волновались луга, перешептываясь с ручьями, что струятся из самой высокой вселенной в самую низшую.

Яркокрылая маленькая Цадкиэль порхала возле одного из них. Вдоль другого бежал зеленый человек. Мне приглянулся тот, что на отшибе, такой же одинокий, как и я. За мной, по редкостной прямой, Апу-Пунхау, Глава Дня, вышел из собственного дома и присел на корточки над вареным маисом и жареным мясом, которое оставили ему его люди. Мне тоже хотелось есть, но я помахал ему рукой и больше никогда не видел его.

В мир, прозванный Ушас, я вернулся на песчаный берег – тот берег, который я оставил, нырнув в море в поисках Ютурны – как можно ближе к тому самому месту и во времени, и в пространстве.

По влажному песку кубитах в пятидесяти от меня шагал человек с деревянным подносом, а на нем – горка дымящейся рыбы. Я двинулся следом, и шагов через двадцать мы вышли к беседке, мокрой от морских брызг, но убранной полевыми цветами. Здесь он поставил на песок свой поднос, попятился и встал на колени.

Подойдя, я спросил его на языке Содружества, кто будет есть эту рыбу.

Он посмотрел на меня, и я заметил, что он удивлен появлению незнакомца.

– Спящий, – ответил он. – Тот, кто спит здесь и голоден.

– Кто такой этот Спящий? – спросил я.

– Одинокий бог. Здесь чувствуешь его присутствие, он всегда спит и всегда голоден. Я приношу ему рыбу, чтобы он видел, что мы его друзья, и не пожрал нас, когда проснется.

– А сейчас ты чувствуешь его? – поинтересовался я.

Человек покачал головой:

– Нет. Но иногда так сильно, что мы даже видим, как он лежит здесь в лунном свете, только он исчезает, когда мы подходим. А сегодня я совсем его не чувствовал.

– Неужели?

– Сейчас чувствую, – сказал он. – С тех пор, как ты пришел.

Я сел на песок и взял большой кусок рыбы, жестом предложив человеку присоединиться. Рыба обжигала мне пальцы, и я понял, что она недавно с огня. Человек присел рядом, но не притрагивался к еде, пока я не пригласил его вторично.

– Ты все время здесь?

Человек кивнул:

– У каждого бога кто-то есть, у бога – мужчина, у богини – женщина.

– Жрец или жрица.

Он снова кивнул.

– Нет Бога, кроме Предвечного, а все остальные – его создания. – Меня так и подмывало добавить «даже Цадкиэль», но я прикусил язык.

– Да, – согласился он и отвернулся, решив, должно быть, что обидел меня, и не смея встретиться со мною взглядом. – Так у богов, ясное дело. А для таких простых существ, как люди, есть, наверное, и младшие боги. И бедные, убогие людишки очень чтут этих младших богов. Мы все делаем, чтобы понравиться им.

Я улыбнулся, чтобы показать, что не сержусь.