Меч в снегу (СИ) - Блотнер Всеволод Александрович - Страница 41

— Может это гора, а может и не гора, не знаю. Ясно одно. Это здесь не случайно нарисовано. Видишь и надпись «часть целого». Видать есть, что-то такое, частью чего этот рисунок является.

— Может это какой-нибудь ключ. — Предположил Макута.

— Может и ключ. Не знаю. — Псашин почесал голову. — Человек, который мне его подарил, перед смертью, соображал совсем плохо, говорил, путано. Я думал, бредит. Но потом многие события в моей жизни подсказали мне, что в его словах многое, правда.

Сдается мне, что ты чего-то не договариваешь, Виктор Иванович.

Псашин застенчиво улыбнулся и, махнув рукой, сказал:

— А ладно… Чего тут тайны разводить. Без тебя я все равно ни чего не смогу сделать. Я кто? — Раб божий, обшит кожей, а у тебя все-таки административный ресурс. Короче… следи за руками…

Он ловко перевернул Прибор и, повозившись, поднял неприметную раньше крышку. Получалось что, аппарат был абсолютно симметричен, но с обратной его стороны не было ни кнопок, ни экрана. Под крышкой находилась, в общем, совершенно обычная компьютерная плата. И с первого раза в контактной архитектуре нельзя было заметить ни чего особенного, но если приглядеться становилось видно, что все контакты сходятся и обрываются примерно в центре, вокруг неглубокой ниши по форме точно повторяющей рисунок на Псашинском медальоне.

Вот, сюда понимаешь, такую штуку вставлять надо. А вот где ее взять. Вопрос…

— Так давай, я распоряжусь, нам эту железку за пять минут выточат.

— Да если бы это было возможно, — покачал головой Псашин, — этот солдафон из РА давно бы так сделал. Он сам с ног сбился да тоже понять не может.

На мгновение собеседники погрузились в сосредоточенное молчание.

Тишину нарушил Псашин.

— Горит что-то? — спросил он, принюхиваясь. — Как будто матрас подожгли.

Макута провел рукой по лицу, будто сдирая невидимую маску. Он тоже чувствовал запах горелого. Запах проник в него и завяз в носу, будто туда натолкали тлеющей ваты.

— Что ты там бормочешь? — скривился он.

— Со свалки нанесло, — чихнув, ответил Псашин.

— Так зачем этот ключ нужен-то вообще? — тряхнув головой, раздраженно спросил Макута.

— Не знаю. — Развел руками Псашин. — Может, с помощью этой штуки можно повернуть все сделанное с помощью этой машинки вспять… Проклятье…. Дышать невозможно… — Псашин потер глаза — точнее поставить на свои места, вернуться на исходную точку. Без нее вечно будешь метаться по параллельным мирам…

— Да не берите вы в голову, — вдруг раздался чей-то тихий голос.

Псашин и Макута испуганно обернулись.

В центре зала, примерно в двадцати сантиметрах от пола, висел в воздухе городской сумасшедший, дворовый рокер дядя Карим. Поношенный ватный халат, в который он был одет, трепетал, будто от легкого сквозняка. По низу обтрепанной бахромы халата пробегали едва заметные желтоватые искры. Воздух наполнился запахом тлеющей ваты.

— Это что еще за чучело? — оторопело, произнес Макута.

— На себя посмотри, — спокойно ответил дядя Карим, указывая на обломанные перья на голове у Виктора Ивановича.

Сделав плавное движение руками, дядя Карим двинулся по воздуху в сторону сидящих на полу. Псашин сунул за пазуху медальон, и на четвереньках попытался отползти в сторону. Макута, не отводя остекленевшего взгляда от парящего человека, тоже стал медленно отодвигаться.

Добродушное и глуповато-расслабленное лицо дяди Карима, к которому привыкли в городе, казалось теперь зловещей маской какого-то восточного бога.

— Да кто ты такой! — Вскричал Макута.

В голосе его сквозил ужас. Перебирая руками, он отодвигался к стене.

— Имя мое… — смиренно обронил дядя Карим, и голос его отразился эхом от металлических стен, — …ничего не скажет тебе. Если захочешь ко мне обратиться, подумай, что говоришь со мной, и я услышу. Только и этих знаний для тебя слишком много, ведь вы сегодня оба умрете.

Остановив бездонно-черные зрачки на Макуте, дядя Карим шевельнул пальцами. Прибор поднялся в воздух, медленно подплыл к носу Аркадия Викторовича, и опустился перед ним.

— Возьми и дай мне! — Повелительно сказал дядя Карим.

— Это еще зачем? — Снова выкрикнул Псашин. — Слышь, Макута, не давай ему ничего. Пусть сам берет.

— Ты, Псашин, помолчи пока, — обернувшись, ответил Макута. — За себя я сам разберусь.

— Граждане!.. — Зачастил Псашин. — Да что же тут творится-то такое? Чего вы тут материализуетесь, летаете по помещению, запугиваете? А где требования? В чем пафос? Я, может, склонен к компромиссу!

— Будет тебе и компромисс! — бросил в сторону Псашина дядя Карим.

— Голову даю на отсечение, это какое-то шарлатанство! — заверещал Псашин и перекрестился левой рукой. — Где у тебя моторчик, Карлсон?!

— Голову на отсечение? — Кротко улыбнулся дядя Карим.

Он повернулся к Псашину и чиркнул себе ладонью по горлу. Тотчас же шею Псашина пересекла красная черта.

— Кажется, и у меня гланды… — голос Псашина надломился на полуслове.

Удивленно вытаращив глаза, он сделал пугливый жест, схватившись за горло, и сделал шаг назад. Но голова осталась висеть на месте, а тело бестолково заходило по залу.

Чувствую беспокойство, потому что мне кажется, что я беременна. Я нахожусь на месте, лежу на кровати и смотрю в потолок. Приходят мысли: беременность, что же делать? Рожать буду однозначно, хотя и плохо, что не замужем. Работу придется оставить. Жалко. Теперь не смогу жить той жизнью, к которой привыкла. Как же так, это как-то неожиданно и не вовремя! Но ничего не поделаешь. В итоге смиряюсь с новым состоянием и успокаиваюсь.

Глава 25

Битва с драконом

Дракон, неуклюже развернувшись, выбросил из пасти очередную порцию напалма и неожиданно резво спикировал на Олега Томовича. Тот, едва увернувшись, попытался нанести ему удар в бок, но пика застряла под крылом дракона и с треском переломилась. Испуганный конь заметался по арене. Ассистенты бросились к нему и, повиснув на поводьях, прекратили беспорядочные прыжки. Олег Томович прочти, плакал. Отчаяние охватило его. Все это было похоже на кошмарный сон из детства, но здесь не было спасительного одеяла, под которым можно укрыться от любых страхов. Здесь он был совершенно один перед этой нелепой, но смертельной опасностью.

Неожиданно он вспомнил Грицайчука.

Прапорщик Грицайчук, всегда пьяный с красной, какой-то осатанелой от гидролизного спирта физиономией, как-то застав рядового Плотникова в карауле с самоучителем игры на гитаре, сказал:

— Все в эмпиреях витаете, воин? Я тебе вот что скажу. Вот я, уйду на пенсию, уеду, к себе в деревню и буду работать на тракторе. Дом новый построю. Внуков нянчить буду. А ты так в мечтах и подохнешь. И, процитировал, ткнув в небо пальцем и подняв глаза: «Читая книг, императором не станешь».

Эти слова глубоко запали в несмелую душу Олега. Демобилизация надвигалась неотвратимо и его все чаще стала посещать мысль, которая еще год назад показалось бы ему дикой. А что он будет делать там, на гражданке?.. И жизнь в армии, где за тебя всегда отвечает командир, и для спокойствия нужно только точно и не размышляя выполнять приказы, показалась ему совсем в другом, более выгодном свете. Но в армии его не оставили, помешал все тот же недолюбливающий его Грицайчук.

В милицию он идти боялся. Его пугали не опасности службы (и это конечно тоже), но суровые лица милиционеров олицетворяющих закон. Они все напоминали ему все того же злосчастного прапорщика.

Он пошел в огнеборцы. Тем более что пожаров в его городе было мало и оставалось достаточно времени на творческое самообразование. Отслужив положенный срок, он получил пенсионную книжку, пришел домой, лег на диван и мгновенно заснул.

Проспал он два года. За это время его сын поступил в военное училище, и родилась дочь. Когда он проснулся, пенсия, накопившаяся на книжке, позволила ему купить хорошую электрогитару. А тут как раз появился его старый товарищ, который и предложил ему место соло-гитариста в ресторанной группе. Олег Томович был человеком не без таланта. Он писал неплохие стихи, делал неплохие фотографии и неплохо играл на гитаре. Он все делал не плохо. И группа ресторанных лабухов тоже была не плохая. Но перед его глазами всегда стоял прапорщик Грицайчук с красной рожей и задранным к небу пальцем, и слышались его слова: — «В мечтах подохнешь!»