Клонированная любовь: Как две капли - Борисов Алексей Николаевич - Страница 12

— Ты что? — Слабое кисловатое вино окончательно прочистило мне мозги.

— Ничего. Просто сейчас в этой комнате кого-то должны были соблазнить…

— Ирина, а тебе домой разве не нужно идти?

— Неужели ты меня выпроводишь в двенадцатом часу ночи, в холод, на улицу? Брр!

— Правда, уже поздно, давай я тебя провожу. Родители же, наверное, с ума сходят!

— Ты как хочешь, а я — в душ! Расстегни! — Она безапелляционно повернулась ко мне спиной, и я чисто рефлекторно потянул за язычок замка-молнии ее платья. — Thanks! — по-ящеричьи изворачиваясь, она начала стягивать через голову платье.

— Ира, Ира! — верещал я, как подшибленный заяц. Очень короткая серебристая комбинация сидела на ней, словно пролитая ртуть.

— Помоги лучше снять чулки! — высоко поднимая колени, она скатывала тонкую ткань то с одной ноги, то с другой, лукаво косясь на меня большим, словно прорезанным черной тушью глазом, потом, торжествующе барабаня босыми пятками, прошла в ванную комнату.

За тонкой стенкой хлестала вода, слышался плеск, мурлыканье, а я ошалело ходил из угла в угол и молотил кулаком по немногочисленной мебели. Что делать? Сказать ей прямо сейчас, что я — ее отец? А она, после всего выпитого, поверит? А если и поверит? Скажет: «Тем более мне незачем уходить»?

Не говорить? Просто сгрести в охапку и вытащить на улицу освежиться? А получится? Смогу? Я еще раз вспомнил вчерашнее: упругие, буравящие соски у моих ребер, рассылающие истомное тепло по каждой жилке, каждому нервному окончанию…

В каком-то научно-популярном журнале читал статью, в которой говорилось про то, что секс между близкими родственниками невозможен, так как в случае сближения они начинают пахнуть друг для друга невыносимо — пот содержит какие-то специальные вещества. Якобы природа таким мудрым образом позаботилась о невозможности инцеста. Но я вчера не чувствовал никакого запаха! Может, из-за насморка? Что же делать?

…Я готовился к тому, что увижу ее в неглиже, и добросовестно собирался контролировать себя, но все-таки не ожидал, что так зацепит. Ирина выходила из ванной, едва прикрывшись полотенцем, и ускользающие в неверном свете свечи колебания тонкого тела, вальяжные движения бедер, наверное, заставили бы ожить и мертвого.

— Ира, ты с ума сошла!

— Чудесно! — Она тряхнула протуберанцами волос перед зеркалом и отразилась в его темной амальгаме, словно в омуте.

— Ты что же, думаешь, если я — твой отец, то совсем уже пенек атрофированный? — Но она или не расслышала, или решила, что я оговорился, и только самодовольно рассмеялась; в зеркальной запруде, будто сквозь марево, отразилось, как полотенце падает с ее груди:

— А ты поменьше вспоминай про то, что годишься мне в отцы!

— Ирина, нельзя же! Извини, я не могу! Не могу! — метнулся в прихожую, начал забивать ноги в ботинки, прыгающими руками сорвал с вешалки бушлат.

— Ты уходишь, да? — Она стояла в дверном проеме абсолютно нагая и даже не делала попыток прикрыться — наоборот, упиралась обеими руками в косяки, и ноздри у нее раздувались, как у породистой кобылки. В тусклом свете коридорной лампочки в глаза моментально бросилась горделиво вздернутая грудь, темные пятачки околососковых кружков, рыжеватый вихор лобковых волос под впалым животом, выпуклость налитых бедер. — К той женщине, да?

— К какой женщине? — кричал я. — Нет никакой девяносто — шестьдесят — девяносто! Тебе же было сказано: я пошутил! По-шу-тил! Мне просто лучше побыть на улице! Да! Подышать свежим воздухом! И вообще, я могу заночевать на работе, в своем кабинете!

— Не лги мне! Ты же в этой жизни как слепой кутенок! Тебя кто угодно проведет и кинет! Ты думаешь, ты ей нужен? Да ей твоя квартира нужна! Окрутит тебя, пропишется и выбросит вон, пошлет бомжевать! Сколько таких случаев!

— Ирина, ну сколько раз тебе говорить — нет у меня никакой женщины! Нет! Я врал тебе! Хотел подразнить!

— Подразнить? Ничего себе дразнилочки! Если только «подразнить», тогда оставайся со мной! — Глаза ее требовательно сузились, губы сжались в две полоски.

— Ты не понимаешь! — хрипел я. — Ты просто не можешь знать!

— Не очень-то и надо! Если уж на то пошло, могу лечь и на полу!

Напряжение чуточку спало, мне представилась возможность перейти от роли святого Иосифа к амплуа заботливого папаши, и я радостно засуетился:

— Тебе нельзя на полу! Ты только что помылась! Вся мокрая! Сразу простудишься! Не стой голая на сквозняке! Иди в кровать! Только быстрее накройся! Укладывайся! Я подожду здесь! — Не снимая бушлата, нырнул в ванную, подставил лицо под струю холодной воды. Вытираясь, глубоко, по-звериному, вдохнул воздух — в ноздри ударил резкий, сырой запах. Пахло ею — влажным женским телом. Никакого отвращения.

Выскочил прочь. В комнате зашипела гаснущая свеча. Сунулся в темноту.

— Ну, ты как? Легла? Все нормально? — наткнулся кончиками пальцев на ее плечо, закутанное в колкое солдатское одеяло, тут же отдернулся: — Спи, дочка! Я тоже лягу! Не беспокойся, мне не привыкать, — кутаясь в бушлат, бросился на пол в дальнем углу, приткнулся горячим лбом к ножке шкафа.

Ирка на койке начала всхлипывать, все громче. Совсем как та некрасивая девушка здесь же час назад. Я чувствовал, что надо что-то сделать, сказать, как-то разорвать опять сгущающееся в темноте комнаты напряжение, и в то же время ощущал, что стоит мне не то что двинуться, но и просто вздохнуть погромче, произойдет что-то чудовищное. До боли вцепился зубами в рукав. Зажмурился. Задышал глубоко и ровно, без всякой надежды обмануть ее видимостью того, что сплю. Господи, как же живут другие отцы со своими взрослыми дочерьми?

Она ушла под утро, в полупрозрачных предрассветных сумерках. Беззвучно поднялась, беззвучно оделась, беззвучно ткнулась губами мне в затылок, потом из этой беззвучной пустоты словно выпал короткий щелчок дверного замка… Хотя, может, все лишь приснилось в моем предутреннем полусне-полубреду?

Встал поздно, с больной головой. Ополоснулся холодной водой до пояса, сварил крепчайший кофе. На столе лежал ключ. Ключ от квартиры, где деньги не лежат. И в которую, как я понял, она никогда больше не придет.

Конечно, был сиюминутный порыв бежать, искать встречи с ее мамой, пытаться рассказать, объяснить, дать знать, вернуть. Но чувство обреченной опустошенности было слишком велико, лишало всяких сил. Да и может ли женщина простить такое пренебрежение?

Только после того как теряешь, начинаешь сознавать, чего лишился. У меня было счастье, у меня почти что была своя семья, близкий человек, но, видимо, счастье было настолько велико, что вблизи я его и не разглядел. И прошляпил, хотя и не представляю, как в моем положении можно поступить иначе…

Я уже больше не рассчитывал ее увидеть. По утрам, следуя на работу, обходил университетский двор стороной. Было бы слишком больно, если бы она прошла мимо и не заметила меня. Точнее, сделала бы вид, что не видит. Долгими апрельскими вечерами лежал в обуви на незаправленной койке, накрыв морду газетой и бесконечно гоняя на музыкальном центре одну и ту же мелодию. Другую включить просто не мог — после того как Ирина ушла, остался только один компакт-диск. Иногда присматривался к голым стенам — куда лучше вбить крюк?

А что, вот сойдет снег, перетащу хомяков на станцию, отправлю почтовой бандеролью оба ключа Ирине, и… Что небо-то коптить?

Интересно, как это бывает? Что чувствует человек в последний миг перед тем, как петля перехватит артерию, подающую кровь в мозг?

Слава богу, во время бесконечных полярных зимовок одолевали мысли и помрачней. Но тем не менее все остались живы.

И все-таки мы встретились. Апрель уже перевалил за вторую половину, пора было начинать занятия в кружках на нашей станции. Готовить почву для будущих посевов, рыхлить, вносить удобрения. Заниматься с детьми. Рассказывать им о великом празднике возрождения природы и жизни. Короче говоря, пошла какая-никакая работа, стало легче.