Книга Мечей (сборник) - Мартин Джордж - Страница 18

Гора парит среди облаков, словно остров.

Я пыталась спуститься, но всегда терялась в туманных лесах. Просто иди вниз, вниз, говорю я себе. Однако туман сгущается, пока не становится вещественным, и сколько я ни пихаю его, облачная стена не поддается. Остается лишь сесть на землю, дрожа и выжимая влагу из волос. Отчасти это слезы, но я в этом не признаюсь.

Она возникает из тумана. Молча манит меня за собой на вершину; я подчиняюсь.

– Ты не слишком умеешь прятаться, – говорит она.

Что на это ответишь? Если ей удалось похитить меня из шкафа в генеральском доме, охраняемом стенами и солдатами, полагаю, мне от нее нигде не спрятаться.

Мы выходим из леса на согретую солнцем вершину. Порыв ветра обдувает нас, поднимает пурпурно-золотой вихрь палой листвы.

– Ты голодна? – спрашивает она беззлобно.

Я киваю. Что-то в ее голосе застает меня врасплох. Отец никогда не спрашивает, голодна ли я, и иногда мне снится, как мама готовит мне завтрак: свежеиспеченный хлеб и сброженные бобы. Прошло три дня с тех пор, как бхиккхуни забрала меня сюда, и я не ела ничего, кроме кислых ягод, которые нашла в лесу, и горьких корешков, которые вырыла из земли.

– Идем, – говорит она.

Она ведет меня по зигзагообразной тропе, высеченной в скале. Тропа такая узкая, что я не осмеливаюсь глянуть вниз, а лишь шаркаю вперед, прижавшись лицом и телом к камню, цепляясь вытянутыми руками за свисающие лианы, словно геккон. Бхиккхуни шагает свободно, словно по широкой улице в Чанъане, и на каждом повороте терпеливо дожидается меня.

Сверху доносится слабый лязг металла. Вжавшись пятками в углубления на тропе и убедившись, что лиана в моих руках крепко цепляется за скалу, я поднимаю глаза.

Две девушки лет четырнадцати сражаются в воздухе на мечах. Нет, «сражаются» – неправильное слово. Правильней назвать их движения танцем.

Одна из девушек, одетая в белый балахон, отталкивается обеими ногами от скалы, держась левой рукой за лиану. Пролетает по широкой дуге, изящно вытянув ноги, напоминая мне апсар с храмовых свитков – летучих нимф, живущих в облаках. Меч в ее правой руке сверкает на солнце, словно осколок неба.

Когда острие меча приближается к противнице на скале, та отпускает лиану, на которой висит, и подпрыгивает вверх. Черный балахон вздувается, словно крылья гигантского мотылька, полет замедляется, в верхней точке она переворачивается и падает на девушку в белом, словно сокол, вытянув хищным клювом руку с мечом.

Банг!

Острия мечей сталкиваются, вспыхивает искра. Меч девушки в черном сгибается в полумесяц, останавливая ее падение; в конце концов она замирает в воздухе вверх ногами, удерживаемая лишь острием меча противницы.

Обе наносят удар свободной рукой с раскрытой ладонью.

Бах!

Резкий звук сотрясает воздух. Девушка в черном приземляется на скалу и быстро закрепляется на ней, обмотав лодыжку лианой. Девушка в белом возвращается по дуге обратно и, подобно стрекозе, окунающей хвостик в стоячую воду пруда, вновь отталкивается от скалы для новой атаки.

Я завороженно смотрю, как две мечницы преследуют, уклоняются, наносят удары, делают ложные выпады, бьют, пинают, рубят, скользят, кувыркаются и колют в паутине лиан, покрывающей отвесную скалу, в тысячах футов над вздыбившимися внизу облаками, отвергая законы тяжести и смерти. Они грациозны, словно птицы, летящие сквозь колышущиеся бамбуковые заросли, стремительны, словно богомолы, скачущие по усеянной каплями росы паутине, невероятны, словно бессмертные герои легенд, что нашептывают хриплоголосые певцы в чайных домиках.

Также я с облегчением замечаю, что у обеих густые, струящиеся, чудесные волосы. Быть может, ученикам бхиккхуни не нужно бриться.

– Идем, – манит бхиккхуни, и я покорно шагаю к небольшой каменной платформе, что выступает из скалы у поворота тропы. – Похоже, ты действительно голодна, – замечает она, и я слышу смех в ее голосе. Смущенно закрываю рот, по-прежнему распахнутый от изумления.

С облаками далеко внизу и овевающим нас ветром кажется, будто мир, что я знала всю свою жизнь, исчез.

– Вот. – Она показывает на груду ярко-розовых персиков на краю платформы. Каждый персик – размером с мой кулак. – Живущие в горах столетние обезьяны собирают их глубоко в облаках, где персиковые деревья напитываются небесной сущностью. Съешь один – и не будешь испытывать голода десять дней. Если захочешь пить, пей росу с лиан и воду из источника в пещере, где у нас спальня.

Две девушки спустились со скалы на платформу позади нас. Каждая берет персик.

– Я покажу, где ты будешь спать, сестренка, – говорит девушка в белом. – Меня зовут Джинджер. Если ночью испугаешься волчьего воя, залезай ко мне в постель.

– Уверена, ты никогда не пробовала ничего слаще этих персиков, – говорит девушка в черном. – Я Конгер. Я с Учительницей дольше всех и знаю все фрукты на этой горе.

– Ты пробовала цветы софоры? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она. – Быть может, однажды ты мне их покажешь.

Я впиваюсь в персик. Он неописуемо сладок, тает на языке, словно чистый снег. Но стоит мне проглотить кусочек, как в животе теплеет от его питательности. Я верю, что персика действительно хватит на десять дней. Я поверю всему, что скажет Учительница.

– Почему ты меня забрала? – спрашиваю я.

– Потому что у тебя есть талант, Инь Ньянг, – говорит она.

Полагаю, теперь это мое имя. Скрытая Девушка.

– Однако таланты нужно развивать, – продолжает она. – Останешься ли ты жемчужиной, погребенной в грязи безбрежного Восточного моря, или засияешь столь ярко, что твой свет разбудит тех, чья жизнь – лишь сон, и озарит земной мир?

– Научи меня летать и драться, как они, – говорю я, слизывая с пальцев сладкий персиковый сок. Я стану великим вором, обещаю я себе. Я выкраду у тебя свою жизнь.

Она задумчиво кивает и смотрит вдаль, туда, где заходящее солнце превращает облака в море золотого великолепия и алой крови.

Шесть лет спустя

Колеса запряженной ослом повозки скрипят и замирают.

Без предупреждения Учительница снимает повязку с моих глаз и вытаскивает шелковые затычки из ушей. Я вздрагиваю от яркого солнца и моря шума – крика ослов, ржания лошадей, звона цимбал и плача эрху[6] какой-то народной оперной труппы, стука и грохота выгружаемых и загружаемых товаров, пения, воплей, ругани, смеха, споров, молитв, из которых складывается симфония крупного города.

Пока я прихожу в себя после путешествия в колеблющейся темноте, Учительница спрыгивает на землю, чтобы привязать осла к придорожному столбу. Мы в провинциальной столице, вот и все, что я знаю – запахи сотни разновидностей жареного теста, и засахаренных яблок, и конского навоза, и экзотических духов поведали мне об этом еще прежде, чем с меня сняли повязку, – но не могу сказать, где именно. Напрягаю слух, ловя обрывки разговоров, но этот диалект мне незнаком.

Пешеходы кланяются Учительнице и говорят:

– Амитабха.

Учительница складывает руки перед грудью, кланяется и отвечает:

– Амитабха.

Я могу быть в любой точке Империи.

– Пообедаем, а потом сможешь отдохнуть в той гостинице, – говорит Учительница.

– Как насчет моего задания? – спрашиваю я.

Я нервничаю. Я впервые покинула гору с тех пор, как она меня забрала.

Она смотрит на меня с непонятным выражением, смесью жалости и веселья.

– Не терпится?

Прикусываю губу и молчу.

– Ты сама выберешь способ и время. – Ее голос безмятежен, как синее небо. – Я вернусь на третью ночь. Доброй охоты.

– Держи глаза распахнутыми, а конечности – расслабленными, – сказала она. – Помни все, чему я тебя учила.

Учительница призвала с ближайших вершин двух мглистых соколов, каждый размером с взрослого мужчину. Их когти оканчивались железными клинками, жуткие загнутые клювы блестели сталью. Они кружили надо мной, то появляясь, то исчезая в облаке-тумане, гордо и скорбно крича.