Закат в крови
(Роман) - Степанов Георгий Владимирович - Страница 106

Когда во дворе станичного правления Ваню подвели к Ивлеву, конь пристально-настороженно покосился на нового хозяина блестящим агатовым глазом и всхрапнул. Но стоило нежно похлопать его по крутому, упругому крупу и огладить могуче изогнутую шею, как жеребец успокоился, дружелюбно-доверчиво замотал головой.

Прежде чем выехать со двора, Ивлев заставил Ваню пройти по кругу сначала широким шагом, потом рысью, перевел на сдержанный галоп. Недурно разбираясь в лошадях, Ивлев убедился, что жеребец будет не хуже Гнедой, которую он отдал Инне, уезжая из Торговой в Новочеркасск.

За станицей лежала степь в желтых, лиловых и зеленых полосах и пятнах, в каких обыкновенно бывает в августе, когда пшеница, ячмень, овес скошены, в полях стоит один подсолнух да на бахчах зреют арбузы, дыни, огромные белые тыквы.

Степь кубанская! После всего пережитого, после долгих мытарств и жертв она становится во сто крат дороже!

Четыре месяца назад корниловцы в этой степи были жалкой горсткой бегущих неудачников. А теперь они вновь здесь, но уже шагают не изгоями, а хозяевами. И пусть на дорогах ни души, пусть где-то, распугивая птах, еще гремят пушки — здесь, на степной дороге к станице Медведовской, дышит мир, царствует августовская безмятежность.

Как странно, подумал Ивлев, что за сравнительно короткий срок станица Медведовская в третий раз оказывалась на его пути. Предельно памятной была ночь на 3 апреля, когда Добровольческая армия чудом перевалила здесь через барьер смерти.

Ивлев направил Ваню по улице, идущей к центральной площади заречной части станицы — Прицепиловки. Белая стройная церковь жарко сияла золотом крестов. В мирных казачьих дворах долу гнулись ветви запыленных темно-синих слив.

На площади Ивлев свернул к кирпичному дому под черепицей. Богатый и знатный казак Гордей Степанович, в прошлом атаман станицы, узнав Ивлева, распахнул ворота во двор:

— Добро пожаловать! Дюже славно, шо сынок Сергея Сергеевича не погнушался навестить старого казака…

— Ну, что нового у вас в станице? — спросил Ивлев.

— Дайте поводья, я повожу коня. — Гордей Степанович, ловко расстегнув и опустив подпруги, взял ремни уздечек из рук Ивлева. — Прошлой ночью к нам тихо, без единого выстрела, вошла конная дивизия. А утром сына уже призвали. Оседлал он коня и поихав под начало генерала Покровского, — рассказывал старик, ведя по двору, в тени акаций, коня. — Сотни три казаков пополнили дивизию Покровского. Кажут, шо не нынче завтра Катеринодар будет взят.

Ивлев подошел к высокому колодезному журавлю и потянул вниз длинную жердь, скользкую и гладкую. Через минуту он жадно, с великим наслаждением пил холодную, радужно блестевшую воду прямо из деревянной бадьи.

— Справный жеребец, справный! — хвалил Гордей Степанович.

Вдруг во двор вбежала женщина в белой косынке, сбившейся на затылок, и, обращаясь к Гордею Степановичу, закричала:

— Папаша, треба зараз на ворота билый флаг! Вси сосиды вже повикидали флаги. Я счас достану из скрыни билый рушник, а вы, папаша, пристройте его на калитке.

— Это зачем же? — удивился Ивлев.

— Кажут, счас в станицу войдет дика дивизия, — отвечала женщина. — Чеченцы будут резать всих, у кого не будэ билого флага.

— Что за чепуха! — успокаивал Ивлев. — Никакой чеченской дивизии у нас в армии нет. Вы, Гордей Степанович, не слушайте эту выдумку насчет белого флага!

— Ни-ни, лучше повисить рушник, — поддержал женщину старый казак. — Дыму без огня не бувае!

— А вы, господин хорунжий, не бачили, шо диится у правления? — опять возбужденно заговорила казачка, натягивая косынку с затылка на темя. — Страх один. Наши прицепиловские бабы бигли виттиля як оглашенные и меня завернули от гребли.

— Значит, беспременно надо флаг повесить, — окончательно решил Гордей Степанович, прикрепляя белый вышитый рушник к небольшому древку. — Оно, може, и не такий страшный чертяка, як его малюют, а все ж вин поганый.

«В станице Покровский! — сообразил Ивлев. — А от него всего можно ждать».

Напоив коня и задав ему немного овса, Гордей Степанович велел невестке накрывать стол, подать арбуз, лапшу с курицей.

Быстро поев и поговорив с Гордеем Степановичем, Ивлев отправился в центр станицы.

Все еще стоял безветренный, благословенно-светлый августовский день. А станица погрузилась в какую-то жутко-выжидательную тишину. Наверное, такими вот пустынными и безмолвными выглядели улицы древних русских сел, по которым вот-вот должны были проскакать хищные татарские баскаки.

Ивлев поехал к станичному правлению.

Почти в каждом дворе у стогов сена стояли оседланные кони, ходили казаки и офицеры с оружием. В двухэтажном доме владельца кожзавода Петлюка окна были распахнуты на улицу. Несколько офицеров сидели в зале вокруг длинного обеденного стола. Во всем этом не было ничего необычного, и картина обыкновеннейшей дневки войск несколько успокоила Ивлева.

Не доезжая до красного кирпичного здания станичного народного дома, Ивлев спросил встречного казачьего урядника, где генерал Покровский.

— В доме Половинкина, ваше благородие, — ответил урядник. — Прямо поезжайте. Дом на углу, в одном квартале от правления.

Ивлеву не хотелось встречаться с Покровским, поэтому он завернул на обширный двор станичного правления, рассчитывая встретить там знакомых офицеров.

В глубине двора толпилось довольно много станичников. Еще издали Ивлев разглядел, как два молодых парня в черных шапках с красным верхом поочередно хлестали плетями человека со спущенными ниже колен штанами, положенного лицом вниз на узкую скамью.

— Пятнадцать! Шестнадцать! Семнадцать! — отсчитывал удары рыженький казак в алых погонах с белыми лычками.

— Кого и за что порют? — взволновался Ивлев и подъехал к казаку в черной черкеске, наблюдавшему за экзекуцией несколько поодаль от толпы.

— Гамселам-иногородним всыпаем по полсотни горячих, — буднично ответил казак. — Це за то, шо воны требовали делить при большевиках землю. — И, вероятно заметив, как побледнело лицо Ивлева, с усмешкой добавил: — Ци гамселы, ваше благородие, легко отделались. Другие шестеро вже на перекладине качаются.

— По чьему распоряжению? — спросил Ивлев, поняв, почему все население Медведовской попряталось по домам.

Казак вытянулся в струнку и бойко отчеканил:

— По приказу его превосходительства генерал-майора Покровского.

Рука Ивлева растерянно перебирала поводья уздечки. Что же это?.. Выходит, Добровольческая армия — карательная, а не освободительная армия… Она стремится мстить за все, нагоняет жуть даже на людей, подобных Гордею Степановичу, не причастных к большевизму. К чему же это приведет?.. Гражданская война в самом разгаре, и на той стороне — огромные силы. Добровольческая армия, по сути дела, не овладела ни одним сколько-нибудь значительным городом. Еще не окрепшая, не оперившаяся — и вдруг учиняет экзекуции!

Он понимал, что остановить экзекуцию он не в силах, и, тронув Ваню шпорами, вынесся со двора станичного правления.

На улице на высокой виселице вытянулось шесть человеческих тел с неимоверно длинными шеями, туго затянутыми веревочными петлями. Впервые в жизни Ивлев видел повешенных и похолодел.

А рядом, в зеленом дворе дома Половинкина, весело гремел духовой оркестр. Ивлев натянул поводья. Пить, пировать подле казненных — это ли не бесчеловечно?! Неужели Покровский не понимает, что слух о казнях, производимых под музыку, быстро докатится до красноармейских масс?

Оркестр разместился на скамьях, расставленных вокруг просторной веранды. Тут же за длинным столом пировали казачьи офицеры во главе с Покровским. Судя по шуму, гаму, громким выкрикам, хохоту, все успели изрядно выпить. Стоило Ивлеву войти во двор, как из-за стола выскочил и подбежал к нему рослый сотник, видать адъютант Покровского.

— Вы, поручик, к кому?

— К генералу. Доложите, что у меня неотложное дело.

— Потом, потом поговорите, сейчас он не станет слушать вас.