Закат в крови
(Роман) - Степанов Георгий Владимирович - Страница 78

— В обозе есть партия екатеринодарских большевиков, взятых Покровским в качестве заложников, — напомнил Деникин. — Среди них двое таких авторитетных, как Карякин и Лиманский. Я сегодня с ними встретился и спросил, смогут ли они гарантировать неприкосновенность наших тяжелораненых, если я распоряжусь освободить всех большевиков из-под стражи. Они дали слово, что гарантируют.

— Большевикам верить нельзя, они безбожники и слову своему без зазрения совести изменят! — выкрикнул с места Быч.

— А я думаю, — подал голос Марков, — большевики сейчас чувствуют себя победителями — как же, им удалось погубить самого Корнилова! — и воевать с нашими ранеными не станут. Они и всех нас считают кончеными.

— Если произойдет что дурное, — заключил прения Деникин, — то вся вина падет на мою голову. Господа, по моему приказу врачи уже составили список двухсот тяжелораненых, нетранспортабельных. При них я оставлю двух сестер милосердия и врача. А большевиков-заложников освобождаю из-под стражи.

Глава седьмая

Золотарев тщетно силился выпростать руки из-под одеяла, ожесточенно скрипел зубами, задыхался, пытался кричать и мучительно мычал, стараясь разорвать белый саван и веревки, опутавшие его ноги, тело и голову. А у кровати на столике настойчиво звенел и звенел телефон. Надо было протянуть руку, взять трубку. Но вместо этого Золотарев весь дергался и обливался холодным потом. Наконец, судорожно вытянув ноги и сбросив одеяло, он в тяжелом смятении раскрыл глаза и увидел солнце, ярко светящее в окно.

«Уж, поди, за полдень!» — понял он и сел. В голове мутилось. Во рту было сухо. В ночной пирушке хватил лишку коньяка, а потом почти до утра возился с девкой.

Телефон вновь задребезжал.

— А, чтоб тебя! — выругался Золотарев и снял трубку с рычажков. — Начальник гарнизона слушает!

— Товарищ Золотарев, — раздался густой мужской голос в трубке. — С вами говорит секретарь городского Совета. Вам необходимо сейчас же явиться на заседание исполнительного комитета. Хотите, пришлем за вами автомобиль?

— Не надо, — буркнул Золотарев. — На коне прискачу.

«Чертовы комитетчики, всё заседают! — Он с сердцем бросил трубку на рычажки. Он знал, что Совет и ревком с помощью милиции и рабочих-дружинников наводят порядок в городе. — Того и гляди, сюда, в дом Никифораки, нагрянут. А мои хлопцы дурят… Может, пора мне сматывать удочки? А то вот приснилось, будто к столбу приковали, как Тарабина, перед расстрелом… Вот хреновина!..»

— Ванька! Санька! — закричал он.

Ординарцы не откликались. Золотарев понял, что они спят без задних ног, и потянулся к бутылке, стоящей рядом с телефоном.

Выпив из горлышка остатки, он надел красную сорочку, черкеску, сапоги, прицепил к поясу маузер.

Ординарцы спали на кушетках в гостиной. Кругом на полу валялись пустые бутылки.

Он попробовал поставить на ноги Ваньку Соколова, но тот каждый раз обессиленно свешивал маленькую узколобую голову, всю в рубцах от сабельных ударов.

— Эт, гад, как нахлестался! — выругался Золотарев и в поисках недопитого принялся шарить на столе средь порожней посуды. — Ну и прорвы! Все до капли выхлестали. Нечем и похмелиться. Хоть бы оставили горло промочить. А девок наверняка опять в «гарем» заперли.

Он пошел в дальнюю комнату с окнами, заделанными решетками. Дубовая дверь была взята на засов.

Золотарев рывком отодвинул засов и распахнул дверь в «гарем». В полутемной комнате на полу, прикрывшись текинским ковром, лежало пятеро девушек. Одна из них, лет шестнадцати, черноглазая, худенькая, в разорванной на груди белой блузке, с кровоподтеком на лбу, с подбитым глазом, не спала, она вскочила на ноги:

— Бандит! Насильник! Хватит измываться!

— Тише, тише!

— Я член молодежной коммунистической ячейки, а ты, бандит, решил силком взять меня…

— Маруся, не шуми. Я тебе подарю сундук нарядов…

— Убивай, режь! — не унималась черноглазая Маруся. — Мои товарищи не нынче завтра нагрянут сюда и прикончат тебя с твоим бандитским притоном. Да я сама выдеру твои бесстыжие зенки, ворюга, каторжник! — Девушка вплотную подскочила к Золотареву и растопыренными пальцами потянулась к его лицу.

Он оттолкнул ее:

— У, дура!

Поспешно захлопнул дверь и вернулся в гостиную.

— Олухи царя небесного! — Он начал кричать и топать ногами на спящих ординарцев. — Я приказывал вам брать девок- буржуек, а вы всех без разбору… А мне отвечать за этих членов союза молодежи…

Пнув обоих спящих носком сапога под бок, он вышел на крыльцо, где у пулеметов сидели караульные, опоясанные пулеметными лентами. Их вид несколько ободрил Золотарева, но на всякий случай он сказал им:

— Гляди, хлопцы, в оба! Чтоб никакая контра в дом не проникла! А сейчас подайте коня! Живо-о!

Большой зал городского Совета находился на первом этаже здания бывшего дворянского собрания.

Шло чрезвычайное заседание исполкома, и зал был полон народу. Едва Золотарев вошел и, звеня шпорами, зашагал по просторному проходу между рядами стульев, как Паша Руднякова, сидевшая за длинным столом на председательском месте, поднялась.

Глаза Золотарева, по-цыгански быстрые и зоркие, обеспокоенно забегали по лицам коммунистов, занимавших места за столом президиума. Потом, будто учуяв что-то неладное, остановился и медленно попятился к двери.

— Стой, Золотарев! — выкрикнула Руднякова, и в голосе ее прозвучали металлические нотки, которым нельзя было не подчиниться.

Размашистый Золотарев под прямым властным взглядом Рудняковой точно окаменел.

Не спуская с него глаз, Руднякова взяла со стола лист и начала отчетливо, громко читать:

— «Руководствуясь революционным законом, Екатеринодарский городской исполнительный комитет Совета депутатов рабочих, крестьян, солдат и казаков вынес решение о Федоре Золотареве, бывшем члене шайки «Степные дьяволы»… За преступные деяния, дискредитирующие Советскую власть, за беззаконные насилия, пьяные оргии, убийство политического комиссара Коновалова приговорить Федора Золотарева к расстрелу…»

Золотарев хотел сорваться с места и бежать из зала, но вдруг почувствовал себя будто привязанным к столбу.

— Товарищи красноармейцы, — обратилась Руднякова к солдатам, сидевшим в первом ряду, — прошу разоружить преступника и привести приговор в исполнение.

Лицо Золотарева исказилось гримасой смертельного ужаса. Рука его дрожащими пальцами заскользила по деревянной кобуре, стараясь вытащить за рукоять маузер.

Красноармейцы с винтовками наперевес окружили Золотарева. Начальник наряда одним движением оторвал маузер от ремешка кавказского пояса и цепко взял приговоренного за локоть.

— Пусти-и! Не имеешь права… — Ноги Золотарева уперлись в пол, но, тонко и жалобно звякнув шпорами, подломились в коленях.

Красноармейцы бесцеремонно поволокли его к выходу.

А когда во дворе через минуту раздался как будто приглушенный выстрел из винтовки, Руднякова сказала:

— Получил по заслугам! Перейдем к очередному вопросу…

Из станицы Дядьковской вышли до восхода солнца 5 апреля. Несмотря на то что в станице было оставлено около двухсот раненых, обоз едва ли укоротился.

Свежие лошади, взятые у дядьковских казаков, бежали бойко. В неоглядной чаще неба клубились белые облака. Марков посадил всех своих бойцов на линейки, время от времени подъезжал к ним на своем высоком аргамаке и просил петь. И офицеры дружно пели любимую песню генерала: «Черные гусары» и цыганский романс «Мы живем среди лесов».

Ивлев, слушая пение, думал: «Мы тоже как цыгане. У нас от России ничего не осталось, даже клочка родной земли для могил убитых».

Хан Хаджиев заболел, и текинцы везли его на подводе.

Долинский, все еще горюя о Корнилове, подъехал верхом на коне к Ивлеву.

— Знаешь, Алексей, — сказал он, — я понял, что Корнилов под Екатеринодаром пришел к сознанию безнадежности своего дела. Когда ему стало ясно, что мы не в силах взять город, он, чтобы с честью выйти из игры, решил собственной смертью освободить от себя армию. И вот почему он так неумолимо ходил по выгону от батареи к батарее. Он жаждал смертельной пули. За день до этого он уже сказал при мне Деникину, что тот должен стать во главе армии после него. Он лучше, чем кто другой, знал, что большевистский снаряд рано или поздно угодит в белый домик, и поэтому преднамеренно не покидал его. Он ждал этого снаряда…