Под горой Метелихой
(Роман) - Нечаев Евгений Павлович - Страница 73

Этот, однако, перестарался! Как он ловко под учителя «базу подвел», что тот со двора от батюшки вышел. И будто бы об этом ему говорила придурковатая, позабытая богом старуха. Хитер, ничего не окажешь. А Евстафий Гордеевич при этом одобрительно хмыкнул.

По таким же вот недомолвкам приметил Жудра и еще одного агента Полтузина — хозяина заезжего двора в Константиновке. Узнал потом через Мартынова: конюхом был у Ландсберга. Всё понятно.

До света еще не близко. Тарантас всё дальше и дальше катится по лесной дороге. Возница изредка хлопнет ременной вожжой по гладкому крупу пристяжной:

— Побалуй, побалуй еще у меня!..

И снова вокруг безмятежная тишь, перемигиваются вверху зеленоватые звезды. Голова Полтузина всё ниже и ниже утыкается подбородком в грудь, обе руки по-прежнему засунуты в рукава плаща. Спит. Хорошо, если и в Бельске всё чисто сработает Прохоров. У того на эту неделю был тоже составлен довольно примечательный план — прощупать совсем неприметного старикашку, банковского бухгалтера-контролера. И его родственника, инженера Вахромеева, сотрудника жены учителя Крутикова.

С давних пор бывшего казначея земского банка мучает ничем не одолимая бессонница, изводит его по ночам. Все средства старик перепробовал, порошков проглотил уйму, комнату свою сплошь пузырьками заставил, — не помогает. И вот нашелся добрый человек в больнице: посоветовал принимать люминал или настойку опия. Средство это без рецепта на руки не давали, но были бы деньги, с деньгами всё можно сделать. Деньги у старикашки были (было и золотишко припрятанное!), и провизор Бржезовский стал отпускать ему по нескольку капель на неделю.

Ожил старик, повеселел, не знал, чем и отблагодарить своего избавителя от проклятой хворобы. А жил он со своей старухой да с дочерьми незамужними на окраине города в собственном полукаменном доме, — сам на втором этаже, а низ сдавал квартирантам. И еще жил с ними племянник, лесной инженер.

Племяннику лет за сорок, — видный мужчина, образованный. Но до сих пор не женат. И по службе нет ему продвижения. Зол, страшно зол был племянник на советскую власть. И друзья у него такие же были, особенно этот агроном из земельного отдела, который через племянника уже давно задолжал бухгалтеру крупную сумму денег и всё не отдает. Старик и сам недолюбливал родственника: держал бы тот язык за зубами, а еще лучше — перестал бы якшаться с Полтузиным. Языком ничего не поделаешь, а в тюрьму запросто угодишь. Женился бы да и жил, как люди.

Племянник, похоже, послушался, — Полтузина не было в доме бухгалтера больше года, а в начале весны, когда яблони в саду распустились и вся семья собралась пить чай на веранде, племянник спустился сверху вдвоем с высокой, красивой женщиной. Представил ее как свою сотрудницу.

«Вот и добренько, вот и слава богу», — подумал тогда старик.

Всё шло хорошо. Но вот стал замечать бухгалтер: высыхают у него запретные капли. Аптекарь добавил немного, — опять не хватает. И пузырек в темном месте стоит, пробка притертая. Сохнут, и всё. И вдруг в середине лета старшая дочь принесла откуда-то неприятное известие: в каюте парохода «Чистополь» отравилась та самая работница из конторы лесничества, которая заходила к ним в дом с племянником.

«Злодейка любовь, что она делает!» — закатывала глаза старая дева. А старику стало отчего-то не по себе. Ведь и племянник уехал в Уфу. Ладно, что раньше на двое суток. В народе-то черт-те чего наплетут, если бы вместе уехали.

Обо всем этом Прохоров узнал намного позже от самого бухгалтера. А начал он с аптекаря Бржезовского. Вызвал его в тот же день, как вернулся из Уфы, и спросил, глядя в упор:

— За грибками не собираетесь?

— Рано еще, товарищ начальник, какие теперь грибы? — пожал тот плечами.

— Как это «рано»? А бирке нумер фиер? У Ландсберга! Ну? Когда клад-то выкапывать будем?

— А вы… вы уже знаете, да? — пролепетал ошарашенный провизор.

— Я всё знаю. И место, и сколько зарыто. И компаньона вашего могу назвать. Гришин его фамилия.

— Бог мой… Я давно собирался к вам. Но — сами знаете — страшно. Поверьте моему слову. Теперь всё расскажу чистосердечно.

— Вот вам бумага, вот карандаш. Садитесь и пишите. Подробно и обо всем. Врать не советую. Я ведь всё знаю.

Обливаясь холодным потом и мысленно распростившись уже с белым светом, аптекарь с час просидел над листом бумаги, прежде чем смог написать первую строчку.

Прохоров взял от него написанное, прочитал начало, скомкал и бросил в корзинку:

— Я вам сказал: «Врать не советую!» Было это сказано или нет?

— Так, было. Обязательно было.

— А вы что написали?.. «Как-то зимой позапрошлого года…»

— Так, так оно было, — прижимая руки к груди, простонал Бржезовский. — Как перед господом богом!

— За что вы отравили Крутикову?

— Я?! Мадам Крутикову?!

— Вы и ваши сообщники. Вы знаете, что она умерла?

— Нет, нет… Боже мой! Этого быть не может!

Тогда Прохоров выдвинул верхний ящик стола, вынул оттуда и поставил перед провизором пустой пузырек с аптечной наклейкой:

— Здесь был яд.

— Рубите меня на части, но этого я не делал.

— А надпись на этикетке?

Бржезовского снова бросило в жар. Он задыхался.

— Да, надпись моя. Но неужели вы думаете, товарищ начальник, что я выдал бы кому-нибудь такое количество яда, которое способно убить человека, и оставил бы этикетку?

— Но пузырек-то ваш, черт побери? — не сдержался Прохоров. — Ваш или нет, я спрашиваю?

— Пузырек из нашей аптеки!

— Значит, и содержимое его было ваше.

Провизор молчал. Он теперь не пытался даже вытирать крупные капли пота, выступившие на висках и залысинах. Но в глазах его не было страха и обреченности преступника, — было недоумение, и только.

— Нет, я не делал этого, — проговорил он сдавленным шепотом. — Мадам Крутикова мне ни в чем не могла помешать. Не мешала она и ему… Нет, не мешала.

Прохоров подался вперед вместе со стулом:

— Кому?

И провизор назвал фамилию банковского бухгалтера-контролера.

Потом они разговаривали уже вполголоса, и всё становилось на свои места. От провизора Прохоров узнал и о неженатом племяннике бывшего казначея, о том, где он служит, о том, что казначей намекал как-то на ожидаемую свадьбу племянника, жаловался на старого должника. А должником этим был Полтузин.

— И много он должен? — спросил мимоходом Прохоров.

— Старик говорил, больше тысячи. Расписку имеет.

Провизор долго сидел потупясь, потом пересилил себя:

— Теперь отправляйте меня в тюрьму, товарищ начальник, я всё рассказал.

— Ступайте домой, — распорядился Прохоров, поднимаясь со стула. — Я от вас не требую ни подписки, ни письменных показаний. Ни слова о том, что было здесь!

Провизор ушел, а Прохоров долго еще ломал себе голову над нерешенным вопросом. Буфетчица с «Чистополя» дала показания, что мужчина, покупавший вино, был не первой молодости, одет со вкусом, лицо сухощавое, злое. Кажется, зуб золотой вверху. Может, это и есть племянник бывшего казначея?

«Полтузин… А он-то чего хотел от старикашки? — размышлял далее Прохоров, припоминая осеннюю встречу в буфете на пристани. — Пьет с племянником и в долг берет кругленькую сумму, а возвращать не торопится. Похоже на то, что старик с деньгами».

На второй день с утра Прохоров был в конторе лесничества. Там уже сидел прокурор. Инженер еще не вернулся, его ожидали дней через пять.

— Может быть, отозвать? — предложил прокурор при посторонних.

— Не вижу в этом особой необходимости, — не вдруг отозвался Прохоров. — Человек выполняет служебное поручение, зачем отрывать от дела. Да и о чем вы будете его спрашивать? Она ведь была морфинисткой, вы знаете это? Конец таким предрешен.

А сам будто машинально перелистывал послужной список инженера-лесовода, которого и сам хотел увидеть как можно скорее. Ага, вот его фотография: лицо с туго обтянутыми скулами, тонкие губы плотно сжаты, подбородок выдается вперед.