Умница для авантюриста (СИ) - Ночь Ева - Страница 18

Только в храме святого Витториуса горели голубые свечи и только здесь от них шёл не жар, а холод.

После яркого солнца помещение ослепляет полутьмой. В церкви — гулкая тишина. Я слышу собственные шаги по серебристо-голубому мрамору. Пара фигур на коленях молится у дальних икон. Опущенные головы, скукоженные плечи. Безликие спины.

Кто из них мой мучитель? Не решаюсь подойти. Колеблюсь, медленно выдыхая воздух. Лёгкие горят, а сердце продолжает выписывать в груди скачкообразные зигзаги.

Взглядом натыкаюсь на лиловую кабинку-исповедальню. Догадка током пронзает меня с ног до головы. Как я сразу не поняла! Мне приказано исповедаться.

Захожу внутрь и присаживаюсь на жёсткое сиденье. Пальцы онемели, сжимая маленькую сумочку. Наверное, я слишком громко дышу.

— Не сомневался в вашем благоразумии, дочь моя.

Я вздрагиваю от неожиданности. Голос у того, кто сидит на месте священника, глубокий, как подземный ход, низкий, как рокот отдалённого грома. Он нечётко выговаривает звук «р». Наверное, я с закрытыми глазами узнаю этого человека только по голосу.

— Чего вы хотите? — морщусь и пытаюсь разжать влажные пальцы. Мне не нравится дрожь и растерянность в собственном ответе. Так разговаривают испуганные девочки. Хочу быть сильной, не показывать слабость интригану.

— Изобретение вашего отца в обмен на его жизнь, — сидящий за ширмой не тратит время на пустяки.

Я подавляю нервный смешок. Интересно, на что он нацелился? У папы сотни изобретений. Большая часть запатентирована.

— Последнее изобретение, мисс Пайн, — читает мои мысли невидимый собеседник.

— Если я скажу, что не знаю, над чем работал мой отец, вас это расстроит?

— Думаю, это вас расстроит смерть отца.

В логике ему не откажешь. Я ёжусь: в голосе тот же холод, что и во всём храме святого Витториуса.

— Я не лукавлю. Если вы хорошо знаете профессора Пайна, то должны быть в курсе: он не из тех, кто хвастается и направо-налево делится своими планами и идеями. Для меня отец не делает исключения. Скорее даже наоборот: я иногда последней узнаю о его новых изобретениях.

— Зато вы можете знать, где он может хранить чертежи, записи, сам прибор в конце концов. Меня не интересует, как вы это сделаете. Нужен результат. Сутки, мисс Пайн. Я даю вам сутки на поиски. И учтите: за вами следят.

Не вздумайте откровенничать со своим другом Эдди Монтифером. Или ещё с кем из полиции. Один ваш неверный шаг — и профессор отправится в гости к вашей матушке.

Я принял вашу исповедь, дочь моя. Грехи не отпускаю. Идите и подумайте над своим поведением. Хорошенько подумайте, прежде чем делать неверные шаги.

— Постойте! — заторопилась я, нервно сжимая несчастную сумочку. — Как я найду вас? И как я могу быть уверена, что, получив нужное, вы оставите отца в живых?

— Я сам вас найду. А так… ни в чём нельзя быть уверенной. У вас есть призрачный шанс, так воспользуйтесь им сполна, чтобы потом не жалеть и не корить себя за нерасторопность или желание схитрить. Уходите.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я поднялась. Деревянные ноги меня не слушались. Я словно вымерзла изнутри, продрогла насквозь.

Покинув исповедальню, шла, не оглядываясь. Страшилась повернуть голову. Зато скользила взглядом по почти белым стенам.

Иногда в храм заглядывает солнце. И когда это случается, видны голубые прожилки на белом, внимательные глаза святого Витториуса, что провожают тебя с икон. Вечная прохлада из-за этого взгляда — слишком живого и горячего — смазывается, не ощущается слишком явно.

Так было всегда, до сегодняшнего дня. Я шла и чувствовала, как позванивают обледенелые внутренности. Чувствовала иней на ресницах. А взгляд святого казался мне холодным и замораживающим. Словно ему неприятно было смотреть на меня.

Может, поэтому я не могла молиться. Не могла попросить у бога за отца. Наверное, так теряется доверие, а слепая вера превращается в пустой звук. Прозревать слишком больно. Но я не плакала — нет. Просто шла, переставляя онемевшие от холода ноги.

Как только я вышла наружу, солнце ослепило меня. Я зажмурилась. Пришло тепло и звуки. Пели птицы, где-то переговаривались люди, шумели проезжающие мобили, глухо стучал молоток — вероятно, кто-то чинил крышу или крыльцо.

Пальцы рук и ног покалывало, а в голове прояснилось. Нужно действовать. Сутки. И уж точно нет времени, чтобы раскисать.

Я пришла домой и переоделась. Надела привычные вещи — рабочие брюки и блузу. Простые действия не давали провалиться в отчаяние.

Герды не было — домоправительница появится только к ужину, поэтому можно смело перемещаться по дому и не опасаться ненужных вопросов.

Я прошла в отцовскую лабораторию — самые важные дела и эксперименты батюшка предпочитал проводить там. Его святыня, его территория. Туда я попадала только в качестве рабочей силы.

Часто помогала, точно не зная, что от меня требуется. Выполняла команды — и тем довольствовалась, зная, что отец терпеть не может лишних вопросов. Если папа считал нужным, он сам охотно делал различные пояснения. А так больше в стиле «подай-принеси». Девочка на побегушках.

Лаборатория встретила меня погромом. Словно ураган прошёлся. Разбитые реторты. Разбросанные бумаги, детали, инструменты, приборы. Хаос.

Я бесцельно бродила, прислушиваясь к хрусту стекла под ногами. Поднимала листы, складывала их в стопочку. Кружила, как ворона, пытаясь навести порядок. Бесполезные действия. Трата времени.

В этом месте не существовало скрытых мест, сейфа, потайных комнат илишкатулок с секретом. Если отец что-то и делал, то не стал бы хранить в лаборатории собственные изобретения. Хотя, мне казалось, он никогда не страдал подозрительностью или манией преследования. Я думала, он никогда не шифруется, не пытается нагнать туману. Просто не любил говорить, пока не доведёт дело до конца.

А уж после его не остановишь: рассказывал в подробностях, сверкал глазами, жестикулировал, описывая, как пришёл к той или иной мысли.

Буквально на днях он сказал, что близок к открытию. Чего-то гениального ивеликого. Это могло быть что угодно. Вплоть до автоматизированной картофелекопалки. Или устройства для мытья стёкол, будь оно неладно.

Кабинет отца встретил меня тем же: беспорядком. Хорошо что миссис Фредкинэтого не видела. Уборкой помещений занималась приходящая прислуга, три раза в неделю. Естественно, под неусыпным взором нашей неугомонной домоправительницы.

Я спустилась в подвальное помещение. Здесь, скрытое от лишних глаз, находилось ещё одно тайное прибежище профессора Пайна. Три комнатки.

Сюда невидимая рука вора не дотянулась. И только. Ничего похожего натаинственный прибор или предмет я не нашла. Перебирала вещи по кругу, присматривалась, обшарила все углы. Ноль.

Библиотека. Отцовская спальня. Я искала везде. С умным видом простукивала стены — видела, как подобное делал знаменитый сыщик Ломсон в кино, — и думала: в доме побывали чужаки, а я ни сном ни духом. Не чувствовала, не слышала — спала как убитая.

Меня могли украсть, как и отца, а я бы и не пикнула. Думала и не испытывала страха. Через несколько часов безуспешных поисков я была измотана так, что без сил опустилась на ступени лестницы, ведущей на второй этаж.

Горели руки, щёки и лёгкие. Ныли мышцы, а голова напоминала воздушный шар — пустое пространство, где не осталось ничего, кроме пустоты.

Не представляла, что делать дальше. Я не знала, что искать и где. Ни единой зацепки, кроме призрачного понимания, что отец умудрился создать нечто действительно ценное и где-то об этом рассказал.

Сдаваться я не собиралась. И тогда в голову пришла гениальная идея: если я не могу найти папино изобретение, можно попытаться найти самого отца! Мне запретили обращаться в полицию, но никто не запрещал общаться с другими людьми.

И, кажется, я знала, кто может мне помочь. Хотя бы советом. Куда только усталость откатилась: я встала, стряхнула пыль с брюк, сморщила нос, разглядывая серые ладони, сдула непокорный локон с глаз и отправилась в свою комнату — умываться, приводить себя в порядок, влезать в очередное платье. Меня ждала дорога в порт.