Умница для авантюриста (СИ) - Ночь Ева - Страница 73

— Я здесь, милый, очнись, — голос мой звучит измученно и хрипло. Горло царапает сухость.

Тело его вздрагивает, руки ослабевают, и я уже могу освободиться от объятий, но не спешу. Он выгибается, как от сильной судороги, и начинает меняться. Вначале превращается в бабочку с трепетными тусклыми радужными, но словно полинялыми крыльями, а затем — в маленького лохматого человечка.

Низшая экономная ипостась. И тогда я вспоминаю всё и резко сажусь, прижимая Гесса к груди. Теперь это несложно сделать — он похож на ребёнка.

Дышу глубоко и рвано. Напрягаюсь, чувствуя, как выходят из тела пули. Вижу, как зарастают смертельные раны. Он спас меня. Спас слишком высокой ценой.

— Я не дам уйти тебе, слышишь? Я только замуж вышла, и ты не посмеешь оставить меня вдовой! — я подсовываю ему голову под нос. Кажется, он всегда оживал, когда дышал мне в макушку. — Давай, ну же!

Я бы дала больше. Всё, что могу, но плачу от бессилия: только что он перекачал свои силы в меня, поэтому во мне — его энергия, а собственной — мало-мало. Совсем крохи.

Он висит у меня на руках — безвольное тельце. Мягкое и неподвижное. Я пытаюсь поймать его дыхание, но он не дышит. Прикладываю голову к груди, но не улавливаю сердцебиения.

Я кладу Гесса на пол и ложусь рядом, прижимаюсь всем телом, как это делал он, целую закрытые глаза, пытаюсь вдохнуть воздух в холодные губы.

— Нет же, нет! — захлёбываюсь рыданиями, а затем закрываю глаза.

Я баюкаю его и вою. Пытаюсь найти свет. Хотя бы искорку — маленький призрачный огонёк, который даст мне надежду.

— Уйду вместе с тобой, так и знай! Не смогу без тебя, не выживу, не хочу! Живи, прошу тебя, живи! Не смей бросать меня! — трясу его, понимая, что это не поможет. — Если ты не вернёшься, я умру, слышишь? Умру — и твоя жертва будет напрасной! — угрожаю от бессилия.

Отчаяние носит траурные одежды. Падает мрачным полотном, застилая свет. От горя хочется ослепнуть и онеметь, впасть в летаргию, чтобы ничего не чувствовать и не понимать…

— Рени, — вдыхает Гесс воздух и открывает глаза. — Ты бы могла не так яростно трясти меня за плечи? Не уверен, что у кровочмаков имеется душа, но как бы ты ненароком не выбила её из меня. Вдруг всё же есть?

Я открываю глаза и плачу навзрыд, обнимая его покрепче. Он возвращается, становится прежним, принимает свой истинный облик. Очень бледный и холодный, но живой.

— Меня не так уж легко убить, — бормочет он и прижимается губами к моим губам.

Мы здесь как в коконе: Фолионто спрятал нас от всех. Странное мерцающее пространство. Словно мы на облаках. Впереди — переливающийся свет. Где-то там, неподалёку, люди — слышны их голоса, но сейчас, в этом странном месте, есть только я и он.

— Как думаешь, мы не умерли? А то что-то мне это место небеса напоминает.

— Нет, Рени, мы только жить начинаем, — оставляют его руки на мне горящий след. Скользят, пробуждая чувственность.

Мы сплетаемся пальцами. Трёмся друг о друга. Меня захлёстывает волна — сильная, глубокая, яркая. От его губ — радужные следы — так мне кажется. А может, так оно и есть — не понять.

Он толкается бёдрами, и я принимаю их ритм, впитываю напор, чтобы раскрыться, подчиниться, покориться. Провожу руками по плечам и спине, чувствуя крепость его мускулов. Выгибаюсь, натягиваясь струной, что готова сыграть удивительную музыку без единой фальшивой ноты.

— Люблю тебя, — шепчу, наполняясь им.

— Я тебя люблю, — вторит он, даря наслаждение.

Волны растекаются, разбрызгиваются каплями, что, преломляясь в свете, превращаются в драгоценности и опадают бурлящим фонтаном вниз, глубже, сильнее… Подземные толчки небывалой мощности тревожат плоть и вырываются наружу криком — безудержным, радостным гимном освобождения.

Я содрогаюсь в его руках. Целую, глажу, не могу остановиться. А потом затихаю.

— Я теперь такая, как ты? — задаю мучающий меня вопрос.

— Нет, любимая, — счастливо смеётся он. — Ты осталась прежней, но, надеюсь, обрела некоторые особенности. Думаю, ты будешь жить долго-долго, вместе со мной. Не болеть и не стареть. Хоть и осталась человеком. Как я рад, что мне не пришлось вытягивать тебя уже после смерти. Не перестраивать. Не превращать в кровочмака — существо, которое ни живо, ни мёртво.

Я провожу ладонью по его щеке. Любуюсь. Внутри живут такие чувства, что хочется обнять весь мир.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это неправда. Ты самый живой и настоящий из всех, кого я знаю.

Я вижу, как дрожат его ресницы, как мерцают тёмные глаза. Он целует мои ладони, и от этой молчаливой благодарности становится ещё лучше, хотя кажется: больше некуда.

— Это портал, — показывает Гесс рукой на светящееся марево. — Дверь меж мирами. Путь домой.

Я сникаю, как увядший цветок. Начинаю натягивать вещи. Поспешно. Собственно, только брюки. Блуза безнадежно разорвана, и я могу лишь поплотнее запахнуть её. Странно, меня не мутит от вида крови. Наверное, ко всему привыкаешь. А может, есть вещи куда важнее, чем алые влажные пятна на одежде и теле.

— Можно я не буду смотреть, как ты исчезаешь?.. — прячу глаза. — Я знаю: тебе нужно вернуться. И я даже радуюсь этому.

Чёрт, как трудно сдержать слёзы!

Гесс осторожно касается моего подбородка и заставляет посмотреть в глаза. Честно пытаюсь изобразить счастье.

— Эй, не лги мне. Я ведь чувствую ложь. И не мучайся: я никуда не уйду. Без тебя. Не смогу, понимаешь?

Я шмыгаю носом. Некрасиво — знаю. Но это от облегчения. От большого камня, что упал с души и покатился с грохотом вниз, разбиваясь в пыль.

— Может, тогда посмотрим, что там за крики?

Гесс

Мы поднимаемся по лестнице вверх и оказываемся в той же комнате, где оставили наших сотоварищей. Какие-то люди мечутся по углам, и я напрягаюсь, пытаюсь закрыть собою Рени, но она выскальзывает у меня из-под руки и кидается с воплями вперёд. Бежит, не разбирая дороги.

— Папочка! — кричит так, что закладывает уши. Хм. Звонкая. Но я как-нибудь переживу эту неприятность.

— Может, и меня обнимешь так же крепко, Рени? — вырастает из полумрака стройная фигура. Лучезарная улыбка. Весёлые зелёные глаза. Эдди Монтифер. Чувствую, как стремительно падает градус моего настроения. А Рени, моя драгоценная жена, оторвавшись от седовласого мужчины, с визгом виснет на шее у друга детства.

— Слава Богу, нашлись. Живы! — профессор Пайн трясёт белой гривой, сверкает глазами. Карие с золотыми искрами. Как и у моей девочки.

— Живая… — шелестит сухими губами Орландо. Что-то он чересчур бледный.

— Гесс спас меня, — бесхитростно делится информацией Рени, и все замечают, какие мы растрёпанные и грязные. Пятна крови никуда не спрячешь.

— Позвольте представить вам мистера Гесса Тидэя, мужа вашей несравненной дочери, профессор Пайн, — вклинивается между нами, как боевой крейсер, неунывающая миссис Фредкин.

Он смотрит на меня пытливо — большой широкоплечий мужчина. Крепкий, как дуб. Словно решает, стоит ли мне доверять. А затем сжимает, словно в тисках, мою руку.

— Вот, значит, как.

Я вижу, как скучнеет дорогой друг Эдди. Наверное, я мелочен, но в душе расцветает пышным цветом торжество.

— Вот так, папа, — встаёт рядом моя Рени. — Я люблю его и никому не дам обижать, — сверкает вызывающе глазами. — А теперь расскажи поскорее, как вы здесь очутились?

Мы садимся прямо на пол, не церемонясь. Больше говорит Эдди Монтифер, а профессор только рассеянно поддакивает. Он смотрит по сторонам, то и дело подскакивает, следит, прищурившись, за работой механизмов, крутит головой, трогает разные предметы — в комнате их предостаточно.

— Мне хватило взгляда, чтобы понять: Рени в беде. Я точно знал: профессор Пайн ни за что не отпустил бы её ни в какую поездку, да ещё в такой странной компании, — бросает он взгляд в мою сторону. Но меня уже не очень тревожат его неприглядные намёки. — И тогда я связался с мистером Пайном. Ты, наверное, не знала. Но профессор сделал для меня устройство, позволяющее передавать сигналы.