Сержант милиции (Часть 1) - Лазутин Иван Георгиевич - Страница 33

Первым из комнаты вышел Карпенко. За ним, повинуясь знаку Захарова, следовал Кондрашов. Квартира была коридорной системы, многонаселенной. Пробираться пришлось сквозь строй любопытных глаз соседей.

Рост, цвет волос, цвет глаз, возраст Кондрашова - все совпадало с приметами, какие были даны в показаниях Северцева об одном из грабителей. "Толик... Наконец-то в клетке", - ликовал Захаров.

Пропустив вперед Кондрашова, который перед тем, как сесть в "Победу", пристально посмотрел ("Может быть, в последний раз", - подумал Захаров) в сторону дома, очевидно, отыскивая свое окно, Захаров сел с ним рядом и захлопнул дверку.

Карпенко сел рядом с шофером.

Ехали молча. Каждый думал о своем.

"Такое же чувство (не больше), наверное, испытывал и Наполеон, когда взял Москву: хотя вся Россия и не завоевана, но день великого торжества близок..." Захаров хотел и дальше развивать это случайно пришедшее в голову сравнение, но, встретившись в круглом зеркальце с глазами шофера, почувствовал, что тот наполовину разгадал его мальчишеский задор. Шофер даже усмехнулся краешками губ. Точно пойманный с поличным, Захаров почувствовал, что краснеет, и постарался подавить восторг. Искоса он стал наблюдать за Кондрашовым. А тот за всю дорогу сказал не больше двух - трех слов, когда просил разрешения закурить. "Молчишь, храбришься, но лицо тебя выдает. Бледный ты как мел", думал Захаров и мысленно повторял те главные три вопроса, которые он задаст при допросе.

В отделении милиции, куда Кондратов был доставлен, сидел Гусеницин и протирал ватой пистолет. Подняв голову, он посмотрел на вошедших так, как можно только смотреть на людей, которые в следующую секунду наотмашь ударят тебя по лицу, а им ответить тем же нельзя.

Допрос начался в маленькой комнате с четырьмя стульями и одним столиком. На допрос пришли Григорьев и Гусеницин. Гусеницина майор пригласил специально, чтобы показать ему, как можно находить следы там, где их как будто не видать совсем.

Кондрашов расстегнул верхнюю пуговицу рубашки: ему было душно в этой комнате, пропитанной табачным дымом. Переводя взгляд с Захарова на Григорьева, он ждал.

Прошло еще несколько минут неловкого молчания, пока Захаров доставал из папки бланк протокола допроса.

"Можно начинать", - наклоном головы распорядился Григорьев и по старой привычке на минуту закрыл глаза

- Ваша фамилия? Имя? Отчество? - неторопливо начал Захаров.

- Кондрашов Анатолий Семенович.

Далее шли: "Год рождения", "Место рождения", "Национальность" - все то, что принято считать "демографическими данными". Ответы Захаров записывал, не глядя на Кондрашова. Дойдя до графы, которую Захаров считал одной из существенных в допросе, он сделал небольшую паузу, прикидывая в уме, каким тоном следует задать этот вопрос.

- Имели ли ранее судимость?

- Да.

- Когда, за что и по какой статье были судимы?

- За квартирную кражу.

Захаров чувствовал, как Кондрашов все больше овладевал собой. Голос его становился увереннее, бледность проходила. "Видать, воробей стреляный, не легко с ним будет". Сержант еще раз взглянул на Григорьева, словно ища у него подсказки, как поступить дальше. Но тот был непроницаем - глядел в окно и гладил левой ладонью седеющую щетину подбородка.

- Так, значит, за квартирную кражу? - переспросил Захаров, записывая ответ Кондрашова в протокол. Он подходил к самому главному, и по мере приближения к этому главному нарастало волнение молодого следователя. Он понимал, что волноваться нельзя, особенно, когда твой противник, в противовес тебе, обретает все большее спокойствие, но справиться с собой не мог. Голосом, в котором слышались нотки торжественности, Захаров сказал:

- А теперь, гражданин Кондрашов, расскажите, где вы были в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое июня, и не только эту ночь, но и весь предыдущий день двадцать пятого. Постарайтесь вспомнить подробнее. Если забыли день, то я напомню, это был понедельник.

Кондрашов сидел прямо и, подняв брови, открыто глядел на Захарова. В глазах его неожиданно вспыхнул огонек тайной радости.

- Понедельник?

- Да, прошлый понедельник.

Допрашиваемый пожал плечами и безобидно улыбнулся.

- Встал, как всегда, в восемь утра, умылся, позавтракал, потом пошел на рынок. - Он рассказывал не торопясь.

Захаров задавал уточняющие вопросы и подробно записывал даже на первый взгляд самые несущественные детали. Он знал, что в следственной практике нередко случается, как порой незначительная, а иногда и совсем не относящаяся к делу частность выводит на верный путь.

- Что же вы делали на рынке? Что купили?

- Так, кое-что по мелочи: мясо, картошку, редиску...

- Потом?

- Потом зашел в парикмахерскую, подстригся.

- В какую парикмахерскую?

- Там же, на рынке.

- Вы можете вспомнить парикмахера, который вас стриг?

Кондрашов ответил не сразу.

- Может, и вспомню, если увижу.

Когда Кондрашов начал рассказ о рынке, Григорьев подумал о том же, о чем и Захаров, что задержанный калач тертый: попробуй докажи, что он не был на рынке? Когда же тот заговорил о парикмахерской да еще заявил, что узнает мастера, который его стриг, майор готов был изменить свое мнение: неужели такой неопытный?

- Во сколько часов вы вернулись домой?

- Часов в двенадцать дня.

Захаров поглядел в протокол допроса Северцева, где тот показывал, что с группой грабителей он встретился на вокзале в одиннадцать часов дня, а в первом часу все четверо уже сидели в ресторане,

- Хорошо. Вы говорите, что домой вернулись с рынка в двенадцать часов. Что вы делали дома?

- Дома? - Кондрашов потер кулаком лоб. - Вот не припомню. Постойте, постойте, кажется, припоминаю. Дочитывал книгу.

- Какую?

- "Как закалялась сталь".

Эту книгу со штампом библиотеки Захаров видел на этажерке Кондрашова.

- И долго вы читали книгу?

- Часов до трех.

- Был ли в это время кто-нибудь в вашей комнате?! Не заходил ли кто?

- Никто не был и никто не заходил.

- Хорошо, допустим, что книгу вы читали до трех часов. - Захаров уже справился со своим волнением и пристально всматривался в лицо Кондрашова. "Стреляный, стреляный, - думал он. - Но не уйдешь. В три часа, голубчик, ты уже сидел в ресторане "Чайка". Ну, что ж, давай, давай, пока врешь солидно и убедительно. Правда, вот насчет парикмахера ты дал маху". - Что же вы делали после трех часов?