Наследники
(Роман) - Ирецкий Виктор Яковлевич - Страница 17

Ларсен взволнованно повторил про себя:

— Помнят.

Сняв очки, профессор Шенманн бережно сложил их, осторожно вдвинул в потертый футляр и торжествующе улыбнулся: беседа была закончена.

В первые годы после того, как Ивар съездил к профессору, жизнь его проходила в спокойно-педантичном выполнении отцовских предначертаний и всего того, что с этим связалось. Уж такой он был человек: ему нелегко было на что-нибудь решиться, но, решившись, он крепко держался принятого, как якорь о землю. Мысли, высказанные профессором, тоже вошли в круг намеченных осуществлений и направляли его заботы о детях. Девочки подрастали и воспитывались под руководством умной гувернантки, которой было сказано: развивать у всех волевые начала, серьезную настойчивость и чувство долга. А про себя Ларсен думал: когда девочки вырастут, точно выяснится, кому из них завещать поддержание фамильной идеи.

И все шло гладко, размеренно, просто до тех пор, пока старшая дочь, — ей было тогда четырнадцать лет — не заболела скарлатиной и умерла в три дня. В этом несчастье Ларсен ощутил, кроме опасений за других детей, еще и тревогу за отцовский план. Снова всплыли горькие мысли о злом неудачничестве, которым время от времени судьба перебивает его жизнь. Вспоминая об умершей, он начинал думать, что больше других она подходила для его заповедного дела: в ней было много спокойствия и постоянства. Седая прядь на голове запечатлела эти мысли.

Два года спустя от менингита погибла самая младшая. На этот раз Ларсен старался не терзать себя бесполезными размышлениями. Он упрямо сжал губы и через две недели после похорон уехал на Ньюфаундлендскую мель, чтобы утешить себя расцветавшей жизнью другого своего детища, которое подавало все признаки незыблемой вечности.

Из двух оставшихся дочерей очень скоро пришлось остановиться на Зигрид. У этой девушки задатки и склонности были явно мужские. Она любила море, верховую езду и властно держала себя с прислугой. Широкоплечая, высокая, безгрудая, она давала основания бывавшим у них в доме молодым людям называть ее валькирией. Как раз все это и нравилось в ней Ларсену. Поглядывая на нее, он не без удовлетворения считал, что этой мужественной девушкой судьба вознаграждает его за отсутствие сына. Профессор Шенманн был, пожалуй, прав, но все-таки сын — это…

В шестнадцать лет Зигрид окончательно была посвящена в проект Петера Ларсена, Отец подробно, ничего не скрывая, рассказал ей о жизни деда и о том, как упорно доискивался он способа облагодетельствовать родину. Зигрид слушала его и восторгалась. Ее пленило сказочное величие дедовского замысла и жертвенная скромность старика: безвестно работать для будущих поколений! Она почувствовала в этом ту святую простоту, которую носят в себе поэты, художники, моралисты, прислушивающиеся к своим внутренним голосам и этим удовлетворяющиеся. И когда она высказала свои мысли отцу, он посмотрел на нее с счастливой благодарностью, впервые им проявленной. Да и сама беседа их — во время загородной прогулки — звучала восторженно. У него — от наплыва долго сдерживаемых слов; у ее — от гордости, что она удостоена признаний.

Голова ее была закинута вверх, в небо, где реял перед ней таинственный образ хмурого однодума. Она спросила:

— Но неужели дед сам до всего дошел? Ведь для этого нужны были знания. И еще помощники.

Ларсен покачал головой.

— Он был совершенно одинок. Люди, его окружавшие, были ничтожны. Решительно никто не мог ему быть полезным. Никто. До всего он додумался сам. По чертежам — я тебе завтра покажу их — ты увидишь его первоначальные планы. Они грандиозны, но неосуществимы. По крайней мере, для одного человека. Он это понял и стал искать более простых и скромных путей.

— И всю жизнь скрывать! — воскликнула Зигрид. — Какая выдержка!

Ларсен слегка был задет.

— Его сыну пришлось поступать точно так же, — негромко сказал он. — И быть таким же одиноким. Потому что люди, которые меня окружали, были тоже…

Зигрид нежно взяла его под руку и замолчала.

Ларсен продолжал:

— Тревоги, заботы, сомнения — все было. Но все это оставалось внутри. Ты представляешь себе, какими глазами смотрели бы на меня знакомые, служащие, если бы догадывались о моих планах!

Презрительная улыбка судорогой пробежала по его губам.

— Я уверен, что если бы об этом узнали, мои векселя не учитывались бы ни в одном банке. Векселя сумасшедшего! Да и у себя дома я потерял бы всякий кредит. Нет, нет, такие вещи никогда не надо выносить наружу. Они тускнеют от людских взглядов.

— Разве мать ничего не знает? — в ужасе спросила Зигрид.

— Нет, — твердо заметил Ларсен. — И она не должна знать. И когда у тебя будет муж, пусть он также ничего не узнает. Близкие — это самые опасные критики и недоброжелатели.

Зигрид задумалась. Предстоящее одиночество заполнило ее страхом.

— Мне трудно поручиться за себя, — взволнованно сказала она. — Ведь это значит следить за каждым своим словом и движением. Это ужасно.

— Нет, это еще значит брать на себя полную ответственность за все. Полагаться на свой ум. Томиться сомнениями. Но зато, когда ты во все посвятишь своего сына, тебе станет неизмеримо легче. У тебя появится сообщник, и он снимет с тебя часть тяжелого груза.

— Так же, как ты с себя только что?

— Да, — сказал Ларсен, отводя глаза в сторону, и прибавил: — Очевидно, что язык дан человеку только потому, что человек не может вместить в себе все возникающие у него мысли. Время от времени надо их разгружать. А вообще говоря, можно и молчать: люди неинтересны и не стоят того, чтобы с ними обмениваться мыслями. Не стоят.

Зигрид с грустью подумала:

«Мне предстоит такое же одиночество. И неужели я так же буду презирать людей?»

Восторг, еще недавно клокотавший в ней через край, заметно остывал.

Когда Зигрид исполнилось двадцать лет, Ивар стал подумывать о ее замужестве. На это дело он смотрел точно так же, как некогда смотрел на брак его отец. Ивар лишь изменил его формулу применительно к дочери, но при этом не заметил, что пользуется чужим взглядом.

— Твоя задача, — сказал он Зигрид, с трудом подыскивая слова, точно мысль его впервые предстала перед ним, — остановиться на таком муже, который бы как можно меньше менял твою жизнь. Это самое главное для нас с тобой. Да и для тебя лично тоже.

Зигрид выслушала отца с тусклым вниманием. Любовное томление еще никогда не тревожило ее, но то, что она знала и слышала о любви, заставило ее отнестись к соображениям отца неприязненно хмуро.

Ей хотелось спросить его: «А что, если она влюбится в кого-нибудь? Как тогда?» Но прежде, чем она решилась заговорить об этом, Ивар сказал:

— Твой дед уверял меня, — и мне кажется, он прав, — что любовь — это постыдная болезнь, от которой человек становится мельче и глупее. Когда-нибудь люди это поймут. И что хуже всего, она не дает никакого счастья. Кроме того, когда имеешь впереди ясные задачи, любовь только сбивает с пути. Она просто мешает.

Зигрид вздохнула. Вероятно, оттого, что перед ней собирались закрыть дверь в область, сверкавшую соблазном. По крайней мере, в эти мгновения, когда отец с жестокой бездушной монотонностью говорил том, что так прекрасно звучит в стихах, опере, в романе, а иногда просто в саду или в лунном сумраке леса, она почувствовала себя жертвой наследственного долга: у нее отнимают элементарное право проверить на себе извечное тяготение человека! Несколько дней она размышляла над этим и сравнивала себя с принцессой, у которой династические соображения грубо отодвигают в сторону самые простые влечения сердца. Но так как не о ком было задуматься и некому было мысленно послать прощальный привет, сокрушение незаметно прошло. Напротив: явилась даже насмешливая мысль и начертала пред ней два слова: принц-супруг.

Она так и оказала отцу:

— Значит, ты подыскиваешь для меня принца-супруга?

Ларсен не сразу сообразил, что это значит, но затем оживился, закивал головой и ответил: