Наследники
(Роман) - Ирецкий Виктор Яковлевич - Страница 37

— Самый лучший кнут для лошади — это тот, который сделан из лошадиной кожи. Как вы полагаете?

Карен вопросительно посмотрела на него, подумала немного и, усмехнувшись, пушистыми ресницами, смущенно произнесла:

— Остроумие никогда не покидает вас. Вы умница. За это я вас и люблю.

После этого Магнусену совсем нетрудно было разрядить все ее возбуждение, гнев и страх одиночества, которые в умелых руках легко превращаются в доверчивую, покорную и безмолвную страсть.

Размякший Самсон поддался сразу. Изумленно-восторженные глаза Далилы, в которых он увидел свое величие, в полчаса исторгли из него все то, что он узнавал годами. Не вдумываясь в его слова, она старалась лишь запомнить все им сказанное, чтобы передать затем Магнусену, который, расставшись с ней под утро, обронил загадочную фразу:

— Если это действительно так, Георг совершил величайшую гадость.

Сонная, уставшая, она не успела расспросить Магнусена, в чем дело, и теперь, разъедаемая любопытством, торопилась беседу с Георгом как можно скорее закончить.

Но исповедавшийся Самсон ни за что не хотел, уходить. На спуская обожающе-ненасытных глаз с утренне свежей и бесстыдно-стыдливой Карен, он ждал ее ответных излияний и патетической нежности: женщина узнала о своем возлюбленном такие необычайные вещи, приподнимающий его до высоты героя — и остается спокойной?

Бессильная усмешка пробежала у него под глазами и быстро схлынула с лица, оставив под собой мертвенную бледность. В другое время он обиделся бы надолго, на два-три дня, но теперь он никак не мог покинуть Карен: поместив в ней свою тайну, он ревниво оберегал вместилище этой тайны, вздыхающий и молчаливый.

Карен нервничала. Будь это на суше, — где угодно! — она бы легко придумала способ отделаться от его назойливого присутствия, но что сделаешь на пароходе, посреди океана!

— Выйдите, я переоденусь.

Он часто бывал при том, как она одевалась, и неизменно любовался ее упругим, зазывающим телом. Поэтому он сказал:

— От меня у вас нет тайн.

Карен строго сдвинула свои бархатные тесемки над глазами и отчеканила по-театральному:

— Раз я прошу, значит надо, чтобы вы ушли.

Он тяжело, неохотно поднялся и, хмурый, злой, вышел из каюты и стал за дверью.

Через замочную скважину Карен увидела, что он стоит в коридоре и громко начала полоскаться в воде.

Георг с обиженным лицом потоптался на месте и раздраженно крикнул:

— Я буду ждать вас в курительной комнате.

Тогда Карен, быстро набросив на себя платье, выбежала из каюты и бросилась искать Магнусена, дрожа от волнения, любопытства, а больше всего от опасения, что не найдет его.

Поиски продолжались около получаса. Она побывала на променадендеке, где бесшумно толпились пассажиры, часами высматривавшие горизонты, — не покажется ли еще один айсберг. Магнусена здесь не оказалось. Затем Карен спустилась на корму; тут дети и старики следили за логом — шустрой веселой змейкой, которая, извиваясь, догоняла пароход и тем самым отбивала счет пройденным узлам. Меланхолически тусклые глаза стариков, вероятно, усматривали в этом движении неумолимый бег уходящего времени. Магнусена не было и здесь.

Нервничая и кусая губы, Карен вернулась внутрь парохода и стремительно обошла гулкие коридоры всех этажей. В одном месте навстречу ей попался хорошенький лифт-бой. Занятая мыслями о Магнусене, она все же нашла время улыбнуться этому подростку. Он заметил это, испуганно захлопал веками и замедлил шаги. Когда же они поравнялись, он смущенно прижался к стене, жадно вдохнул в себя пробегающий запах духов и вдруг замер, устремив свои большие темные глаза в вздрагивающие бедра Карен. Лицо его вытянулось и побелело. Голова поникла. Через одно мгновение густая краска залила ему щеки и уши. Он встрепенулся и бросился бежать, точно стыдясь самого себя и своих необычайных и странных мыслей. Карен, успевшая заметить смущение мальчика, лукаво улыбалась, чувствуя позади себя его пристальный взгляд. Но на этот раз она улыбалась самой себе.

Как раз в это время она увидела Магнусена. Он выходил из большого зала, где занимались гимнастикой. Карен быстро побежала к нему и, не подавая руки, не здороваясь, стала вполголоса, интимной скороговоркой, передавать ему подробности своей дополнительной беседы с Георгом.

Магнусен слушал ее с напряжением, особенно когда до него долетали брызги ее растрепанных, незаконченных фраз, щурил глаза, сухо улыбался и несколько раз потрогал кончики туго накрахмаленного воротника. Когда все ему было передано, он с жесткой усмешкой обронил свою краткую резолюцию:

— Какая подлость! Предать Европу!

Карен неприязненно поморщилась. Слово «Европа» вызвало в ее представлении передовую статью из газеты. Это сразу определило в ее глазах тему предстоящего разговора с Магнусеном как скучную, ненужную, и она нетерпеливо всплеснула руками.

— Оставим Европу в покое! — с досадой воскликнула Карен. — Мне сейчас не до Европы. Я думаю о том, как нам избавиться от сумасшедшего.

— Это касается и Норвегии, — улыбнувшись, сказал Магнусен.

— Норвегии? При чем здесь Норвегия?

Молчаливая, снисходительная улыбка Магнусена, его сдвинутые брови, его спокойствие привели Карен в замешательство. Судьбы Европы ее меньше всего, понятно, интересовали. Но Норвегия… Норвегия — это другое дело: это родина.

— При чем здесь Норвегия? Право, мне начинает казаться, что у вас тоже…

— Что я тоже сумасшедший? Нет, дорогая Карен, я в здравом уме. Я только немного взволнован неожиданным даром нынешней ночи.

Карен, отмахиваясь от его слов, нетерпеливо спросила:

— Но все-таки, при чем же здесь Норвегия?

Он стал объяснять: отвод Голфстрема к Гренландии несомненно заморозит побережье северной Норвегии; вот отчего с севера хлынули на юг лопари; вот отчего вздорожали дрова.

— Само собой разумеется, — с высокомерной гримасой закончил Магнусен, — Георг прихвастнул, приписывая это гигантское дело только себе. Сидя безотлучно в Копенгагене, по-моему, он вообще ничего не делал. Должно быть, существует компания, и скорее всего американская, которая и осуществляет этот старый, несколько фантастический проект. Георг же, вероятно, состоит одним из самых маленьких пайщиков: денег у него ведь не так уж много. Это очень возможно. И я бы решительно ничего не возражал против осуществления его идеи (она сама по себе мне даже нравится), если бы тут не было предательства: Георг, отводя Гольфстрем, предает Европу.

Карен слушала Магнусена с нарастающим ужасом, от которого рот ее стал круглым.

— Так значит, вы на самом деле считаете все это правдой?! — заговорщицким шепотом спросила она, впиваясь в него глазами.

— Да, — ответил он спокойно. — Мы, вероятно, и едем по этому делу. Должно быть, предстоит собрание акционеров. Ради этого он и помчался. Дело, очевидно, близится к концу. Таким образом, и мы с вами до некоторой степени являемся участниками предательства: я помогаю предавать Европу, вы — Норвегию.

— Глупости! — резко бросила Карен и задвигала бедрами. — Вы меня просто дурачите.

Магнусен нервно потрогал кончики воротника и серьезно заметил, разглядывая свои посиневшие ногти:

— Я говорю то, что думаю. И полагаю, что нисколько не ошибаюсь.

Карен растерянно оглянулась, сжала пальцы и негодующе воскликнула:

— Эта дурацкая история мне надоеда. Нет, так или иначе, но я немедленно возвращаюсь!

Магнусен тускло улыбнулся.

— Если позволите, с вами возвращаюсь и я. Но для этого надо, во-первых, сначала доехать до Пернамбуко, а во-вторых, не дать Георгу догадаться о вашем решении. Иначе он последует за вами. А пока что советую вам скрыть свое негодование, немного подпудрить лицо и пойти позавтракать. И лучше всего, чтобы не возбуждать у ревнивца никаких подозрений, мы отправимся не вместе. Завтрак сегодня отличный: лангуст, трюфели, инд…

Гонг и фанфары, возвещая о втором завтраке, заглушили сообщенное им меню.