Искусство проклинать (СИ) - Аристова Наталья Петровна - Страница 66

Дел было навалом. Я еле уговорила Дока уехать в Пятигорск, и за ним прибыл друг, на машине «Скорой помощи», военный хирург. Он ехал к нам ночью, почти десять часов, подменяя шофёра, когда тот уставал, и хотел оплатить все расходы сам, и я поверила в его надёжность.

— Ты будешь только мешать, Док, и я ослабею. Я начну бояться за тебя, и шарахаться от каждой тени! А у меня ещё Баба Саня и Зойка. Ни о чём не беспокойся, выздоравливай, звони каждый день и справляйся о нас. Это всё, что тебе пока осталось. Твой Николай поднимет тебя за два месяца, как обещал. Я ему верю. А я буду осторожна, и дождусь тебя. Договорились, Док?

— Только ты сама подходи к телефону, Тинатин. Я буду звонить вечером, часов в восемь. Будь на месте всегда, или я не знаю, что натворю — уныло пригрозил он: Я всё брошу и прилечу.

Юрка уезжал с Доком — в городе ему было оставаться нельзя. За ним уже охотились, а прятаться ему негде.

Зойка повезла спасённых девчонок к двоюродной бабушке, на побережье. Как я и предполагала, они были сиротами из детдома в соседнем городке. Сбежали покататься, и попали в руки доброй тёти. Их тоже нужно было спрятать, но Зойка вернётся, я знаю. Она прибежит даже из тюрьмы, упрямица, лишь бы не забыла мер предосторожности, которые я ей вдалбливала целую ночь.

Ноги меня слушались ещё плохо, заплетались и слабели в коленях. Док сказал, что у меня случился редкий вид истерии, отошедший в прошлое ещё в начале века, и я сенсационная находка для любого психиатра. Раньше утончённые дамы голубых кровей обезноживали от каждого потрясения, чуть ли не по десять раз в году, и продолжается такой припадок не меньше недели, пока ноги обретут чувствительность. Я ответила, что болеть мне некогда, и промолчала о том, как первый раз со мной случилось подобное в кладовке детдома, после визуального знакомства с физической стороной любви, и провалялась я тогда в изоляторе больше месяца.

По квартире я двигалась без особых проблем, но на рынок поехала с Васо, и нас сразу же обстреляли в безлюдном переулке. Стреляли, правда, по колёсам. Я не стала разубеждать Васо в том, что охотятся не на него. Всё, кто мне близок, могут стать мишенью, пусть лучше побережётся. Губернаторский после этого взяли под охрану, а кроме него Курятник, Изумруд и ещё кое-какие объекты. Детей Васо пасли боевики до самой школы, а с ними попутно подбрасывали и пацанов Галии.

Зойка вернулась на третий день, и я наказала ей шагу не ступать дальше пятачка. И никого не впускать в дом. Теперь можно было оставлять с ней Бабу Саню, и я поехала к Маго.

— Зачем тебе это, Тина? Женщина не должна учиться убивать, это дело мужчин. Да ты только скажи, и я сам голыми руками задушу любого, кто на тебя хотя бы один косой взгляд бросит.

— Не надо никого убивать, Маго. Никто не бросает на меня косых взглядов. Я просто сама хочу быть уверенной, что смогу за себя постоять. На всякий случай, лучше быть готовой. Вот Васо обстреляли, он был за рулём, а охрана отстала почти на километр. Могла бы и я отстреливаться.

Он поднимает тонкие, волосок к волоску, выписанные брови, и задумчиво смотрит мне в глаза: Ты часто попадаешь в чужие переделки, Тина… Это, в самом деле, плохо. Плохо, что никто не бережёт тебя… — потом замолкает, и опускает голову: Я перед тобой в вечном долгу, и на мне кровь твоего чудесного мальчика…

Нет, только не это. Не это, нет… Нет… Нет. Я дала себе слово не говорить об этом ни с кем. Не сейчас. У меня мало времени, очень мало… Только не сейчас. Всё потом! Слёзы, тоска, бесконечная пустота — это всё потом…

— Маго, пожалуйста… Не сейчас! Так ты найдёшь мне учителя? Или для твоих ребят это будет зазорно?

— Зазорно! О чём ты говоришь, Тина! Я тебе лучшего стрелка дам, чемпиона. И для него это будет честь! Зазорно… Да мои мальчики тебя на руках будут носить каждый день, куда скажешь!

Может, и придётся, — на руках. Красотка к старости слаба ногами стала… Нет, вроде, ноги уже держат, колени только немного дрожат. Но мне некогда. У меня есть всего неделя. За неделю я соберусь. Уколы теперь будет делать Зойка, да и утренний массаж тоже. Док её хорошо обучил… Ничего, я соберусь.

Сначала у меня ничего не выходило. Я не справлялась с отдачей, плохо чувствовала курок и задирала мушку. К концу второго часа я первый раз «достала» мишень в самом углу, потом ещё раз. На второй день я уже всё время попадала в мишень, но в круг — только два раза. Учителя помалкивали и переглядывались. Мне на это было плевать. Я всё могу, если захочу. Тем более, руки у меня послушные, я художник. В детдоме меня дразнили: «Тинка-скотинка, на сто рук машинка».

И, стоило вообразить себя сторукой машиной, я стала попадать в круг через раз, а потом три раза из четырёх, только в россыпь. Лучший стрелок Маго, Аскер, уже немолодой, но очень молодцеватый на вид, сказал: Хорошо, женщина. Очень хорошо. Глаз у тебя острый, а рука верная. Через неделю в яблочко попадёшь.

В яблочко я попала на следующий день. Два раза из десяти. Остальные — кучно, только две немного дальше других. Аскер был в полном шоке, о чём, кажется, и сказал Маго, подошедшему с группой сопровождающих.

— Аскер, говори по-русски, а то я не понимаю, какими словами ты меня хвалишь.

— Я хвалю Тина, очень хвалю! Только спрашиваю: зачем такой красавице стрелять? Ты одним взглядом наповал можешь убить.

Я отшутилась насчёт слепых, которых моя красота не волнует, а это преступление, караемое смертью, и все засмеялись.

— Завтра подарю тебе пистолет, Тина, — сказал Маго. — И разрешение на его ношение тоже предоставлю.

Он не смеялся, окинув меня внимательным взглядом, от которого мне стало не по себе. Я молча кивнула, и дала себе слово сегодня же посмотреться в зеркало.

Меня высадили на «пятачке», и я немного поиграла с Рексом, чувствуя себя скованно под пристально-задумчивым наблюдением Маго. Зойка только вышла, и я не стала её дожидаться, отправилась в дом.

Баба Саня сидела на кухне над остывающим чаем, с библией в руках. Я поцеловала её в седой пробор, и поставила чайник снова, достала из холодильника сыр, потянулась к хлебнице, потом взглянула в зеркало на стене.

С первого взгляда мои волосы, с остатками серой платины на концах, на фоне бледно-голубой стены, полыхнули соломенным пожаром. Я подошла ближе. Призрачно-светящееся лицо с отчаянными кошачьими глазами, заострившиеся скулы. Нещипаные два месяца тёмные брови со своевольно-непреклонным изломом, как острые крылья дуры-чайки, рот, как свежая рана…

Будь я нормальным мужчиной, я бы от этой особы в зеркале бежала бы, как чёрт от ладана, куда глаза глядят, и со скоростью ветра. А в этом «куда глаза глядят» постаралась бы закрыться на все запоры в доме, чтобы воспоминания о ней не мешали мечтать про нежных и спокойных, мудрых в своей обыкновенности девушках, которых не глупо и не опасно называть красавицами.

От созерцания останков несостоявшейся леди меня оторвала Баба Саня, сказав тихим надтреснутым голосом: Пора мне, Тиночка… Уже пора.

— Куда тебе пора? О чём это ты, Баба Саня?

— Домой, к себе. Загостилась я тут.

— Как это «домой»? А я?

— Ты? А что ты? Живой думает о живом…

— Если «живой» — это я, то я о тебе думаю. И ты ещё лет тридцать потянешь, в трезвом уме и твёрдой памяти… Потом ладно, начинай чудить…Почему же тебе пора? А меня ты куда денешь?

— Так что же, Тина… всё кончилось. Пора!

— Ничего ещё не кончилось. И я не собираюсь вот так тебя отпускать. Мы, что, расстанемся с тобой, что ли? А Братия? Алексо? Ты говорила, он должен перейти в достойные руки.

— В достойные и перешёл. И Братия тебя не оставит. Ты — Защитник. Дальше — всё в руках Божьих.

— Баба Саня, ты ведь одна, и я тоже. Нам надо быть вместе. И судьбу Алексо тоже нам решать — больше некому.

— Когда придёт час, ты сама всё будешь знать, милая, и Братия поможет. А я… Я хочу домой, к себе.

— Я тоже хочу домой, к тебе. Подожди немного, вот разделаюсь тут с увольнением, продажей квартиры, и поедем.