Грустный день смеха
(Повести и рассказы) - Дубровин Евгений Пантелеевич - Страница 66

Однако, как ни странно, это было так. Вскоре Василис Прекрасный и Михаил вернулись в сопровождении Тихона Егоровича. Шеф-повар выглядел великолепно. На нем был отлично выутюженный белый костюм, соломенная шляпа, на груди болтался стетоскоп.

— Ну-с, — сказал он совсем как настоящий доктор. — Где тут больной? На что жалуетесь, молодой человек?

— Сколько дней не жрет, а рожа как у повара, — объяснил за меня Василис.

— Ну-с, посмотрим. Поднимите рубашку.

Я поднял рубашку и втянул живот. Завьялов надавил на него ладонью.

— Тут болит?

— Да, — прошептал я.

— А тут?

— Да…

— А тут?

Там у меня тоже болело. Эскулап заглянул мне в рот, вывернул веки, затем покрутил зачем-то голову и задумался.

— Ну что? — разом спросили Василис Прекрасный и Михаил.

— Дистрофиус.

Друзья разинули рты.

— Крайняя степень истощения, — пояснил Завьялов. — Опухлость всех органов тела, переходящая в гломерулонефрит острый диффузный. Наблюдается частичная анемия с пароксизмальной гемоглобипурией.

Наступило молчание.

— Есть также и кандидамикозы, — добавил эскулап.

На этом, видно, все медицинские знания Тихона Егоровича исчерпались, и он опять задумался. Однако и этого было достаточно. Зловещее слово «кандидамикозы» окончательно доконало друзей.

— Ну и что теперь? — осведомился Лягушачий король.

— Если до завтрашнего утра дотянет — хорошо, — бросил Завьялов и повернулся уходить, но Василис Прекрасный ухватил его за рукав и стал что-то шептать на ухо.

— Куриный бульон, — ответил Тихон Егорович важно. — Творог, яйца, битая птица, шоколад. И, разумеется, полный покой.

— И сколько…

— В течение месяца.

Завьялов поправил на груди стетоскоп и ушел. Дружки уставились на меня.

— Месяц… — проворчал Михаил. — Это он сожрет весь остров. Говорил тебе… Теперь сам…

— Закройся. Еще два дня. Откормим. Вот шоколад только… Придется ехать в район… Я б ему дал шоколаду…

Приятели ушли. Щелкнул в замке ключ.

Из всего этого я понял, что через два дня приезжает загадочный Сам и что я зачем-то ему нужен не только живым, но даже и не полудохлым. И что Василис Прекрасный перестарался и теперь отчаянно трусит. Ну что ж, шоколада я давно не ел.

19 августа.

Ну и дела! Василис Прекрасный кормит меня с ложечки. Они с Михаилом осторожно, словно я был зеркалом для шифоньера, перенесли меня в тот прежний чуланчик, положили на набитый сеном матрас и угождают наперебой. Хотя рожи, конечно, у них такие, что, будь их воля, они бы пустили меня на прокладки для карбюраторов вместе с лягушками.

Иногда я позволял себе слегка подшучивать над своими благодетелями.

— Не суп, а дрянь какая-то, — говорил я. — Наложили прорву укропа. Разве вы не знаете, что я не люблю укроп?

Василис отвечал:

— Ты же говорил, что не любишь петрушку.

— Все пьете, вместо того чтобы ухаживать за больным.

Я, отворачивался к стенке.

— Ну, пожалуйста, съешь хоть немножко, — молил Василис Прекрасный.

— Съешь, — вторил ему Михаил голосом, каким Серый Волк подделывался перед бабушкиной дверью под голос Красной Шапочки.

— Хочу яйцо всмятку, — капризничал я.

И они шли варить яйцо всмятку.

Может, этот Сам — маркиз де Ля-Моль из «Графа Монте-Кристо», а я его внебрачный сын?

Сундуков опять приставал со своим Платоном. Оказывается, он уже успел прочитать лекцию о Платоне.

— Понимаешь, — говорил он мне, заискивающе заглядывая в глаза, — они как дети. И верят и не верят. На лекции слушали меня разинув рты. Я им говорю: Платон…

— Отстань со своим Платоном, — попросил я. — Мне доктор прописал полный покой.

— Нет, ты подожди, — еще ближе придвинулся ко мне Сундуков. — Идея уже приносит плоды. Они заинтересованы, а это самое главное. Дед Аггей даже спросил меня: «А он что, причислен к лику святых?» Я сказал, что он причислен к лику величайших умов человечества. Дед был разочарован, но я успокоил его, что если нам понравится его учение, то причислить к лику святых — раз плюнуть.

Я невольно рассмеялся. Сундуков обиделся:

— Критикан чертов! Хаять легче всего! Ты попробуй что-нибудь сделать! Лежишь на спине, жрешь куриц и обличаешь. Обо мне как о подлеце думаешь. Знаю — думаешь! Нагрянь сюда милиция — первого с потрохами продашь. Мол, вот он, негодяй, сотрудничал с работорговцами, а я — нет, я чистенький, я лежал, жрал кур и обличал.

Сундуков распалялся все больше и больше.

— Чего ты ко мне привязался? — не выдержал я. — Ну, скажи ради бога, чего ты ко мне привязался? Что я тебе — мешаю?

— Да! Мешаешь! Мешаешь своей ханжеской рожей. Корчишь из себя правдолюбца. А по-моему, заронить в темную душу сомнение в сто раз честнее, чем лежать на заднице, жрать курицу и обличать.

20 августа.

Писать абсолютно не о чем. Лежу и считаю на потолке мух. С утра их было 78, к обеду— 166, к вечеру — 34. Аккуратно три раза в день меня кормит из ложки Василис Прекрасный. Причем от ненависти у него дрожит рука и дергается правая щека. О Самом пока ничего не слышно.

21 августа.

Наконец-то пришла Лолита-Маргарита. Воля у нее оказалась сильнее, чем я думал. Сегодня она, видно, изображала какую-нибудь герцогиню. На ней было роскошное длинное платье, отороченное черным бархатом, и янтарное ожерелье. Волосы уложены в спиральную башню.

— Как здоровье? — спросила она.

— Так себе, — хотел я сказать жалобным голосом, но неожиданно получился сочный бас.

— Но выглядишь ты неплохо.

— Кто такой Сам? — спросил я.

— Сам — это Толик.

— А Толик — это Сам?

— Да.

— Ясно. Дважды два — четыре, а четыре — дважды два.

Лолита села рядом и погладила меня по голове.

— Ты его знаешь. Это бард, который пел в нашем дворе.

От изумления я не мог вымолвить ни слова.

— Тот… хиляк? — выдавил я наконец.

— Он не хиляк, Жора. Он очень серьезный человек.

Я сразу все понял. Ну конечно же, это идея чокнутого Анатолия, этого ненормального собирателя обломков кирпича и архитектора воздушных резиновых дач. Только он мог придумать этот милый остров. Он стал обращать в рабство людей, потому что у него не было «даже на бутылку пива». Он или украл Лолиту, или она сама к нему пришла, похоже, что все-таки второе, а потом почему-то ему захотелось «приобрести» и меня.

Ну конечно же, все сходится, теперь я понял…

— Я ничего не знала, честное слово… Он меня обманул… Я с ним немного встречалась в последнее время… Вот он и говорит: давай проведем лето на необитаемом острове… Ты вроде бы утонешь, чтобы никто не искал, а осенью объявишься, скажешь, что ездила к подруге на Сахалин… Я согласилась… Мы хотели пожениться… Он мне казался таким интересным… И вообще на острове было все так необыкновенно. А потом я стала понемногу понимать, что он страшный человек, ради денег готов пойти на все. Он превращает людей в рабов.

— Ну, а почему именно меня?

— Я тебе уже говорила, честное слово… Это я виновата… Он тут совсем ни при чем… В последнее время он мне не доверяет, следит… Вот я и упросила их привезти тебя, мол, вроде бы для художественной самодеятельности, чтобы пел. Им ведь все равно кого… А на самом деле чтобы ты помог мне бежать отсюда…

«Идиотка», — подумал я и отвернулся к стене. Безмозглая идиотка! Меня душила бессильная злость. Будь моя воля…

— Ты не сердись на меня, Жорик… Если бы я знала… Я думала, это так, игра… от безделья… Думала, и тебе будет приятно поиграть… Теперь я бы ни за что этого не сделала… Я… Ты мне… Ты пел лучше всех их… честное слово…

Лолита-Маргарита заплакала. Моя злость улетучилась. Я погладил ее по руке.

— Успокойся… Мы выберемся отсюда. Скажи мне, что он думает делать с нами… потом, когда кончится лето?

Лолита испуганно глянула на меня.