Ваше благородие - Чигиринская Ольга Александровна - Страница 105

Но это была быстрая вечность, и никто из полковников не успел даже встать.

Он знал, что сейчас свалится. И знал, что перед тем, как свалиться — врежет Басманову, а дальше будь что будет. Есть предел терпению. Есть предел всему.

…Скачу в Карасу-Базаре для Волынского-Басманова…

Два шага. Волынский-Басманов заслонился рукой.

…Африка, сэр… Упрямая старая коза, губы — как подметки…

Шаг. Шевардин махнул через стол.

…Арт… Сделай люфтэмболию… Я не смогу жить калекой…

Поздно, — он подхватил со стола графин и направил удар точно в красивое, благородно увядающее лицо князя.

Удар опрокинул того вместе с креслом. Шевардин схватил пустоту: Арт рухнул на колени возле стола, хватаясь за крышку, чтобы не упасть. Дыхание рвалось хрипом, все тело сотрясала дрожь.

— Боже мой, — Салтыков охнул. — Охрана!

Охрана, как и все остальные, думала, что капитану и карандаша не поднять. Химия, господа — очень забавная наука…

— Врача! — гаркнул казакам Шевардин.

Полковник Басманов задыхался в луже воды и собственной крови, царапая руками левую сторону груди.

— Сердце, — сообразил Клембовский. — Где чертовы врачи?! Он сейчас умрет!

— Я не хотел, — еле ворочая языком, сказал Арт.

Охранники подняли его на ноги.

Князь Волынский-Басманов замер. Лицо больше не кровоточило.

— Пульса нет… — Берингер, стоя на коленях возле полковника, разорвал его мундир и положил ладонь на левую грудь. — Сердце не бьется.

Бог мой, понял Арт, я же убил его…

— Смотрите, — голос Салтыкова дрожал. — Смотрите, что вы наделали!

— Не надо меня бить, — прошептал капитан. — Я больше не могу…

Он еще понимал, что мелет не то, но не смог поправиться: сознание выскользнуло, как хрустальный шар из мокрых пальцев, и разлетелось на сотню кусков.

— Унесите его, — приказал Воронов. — Госпиталь, палата 4-С.

Сметая все на своем пути, в зал ворвались медики.

— Наконец-то! Где вас черти носят? — Адамс отодвинул кресло, пропуская каталку.

— Электрошок! — медик хлопнулся на колени рядом с телом князя. — Откуда вода, почему разбито лицо?

— Капитан, — глухо сообщил Шевардин. — Графином.

— Я говорил! Я предупреждал! — врач еще сильнее разорвал мундир и рубашку князя, приложил к его груди контакты шокера, встал с колен. — Все назад! — сейчас он тут был генералом. — Разряд!

Волынский-Басманов дернулся, его глаза распахнулись, воздух попер в легкие с надсадным сипом.

— На каталку! — скомандовал врач фельдшеру. Полковники бросилсь на помощь. Когда каталка с бывшим главнокомандующим скрылась за дверью, господа старшие командиры переглянулись.

— Интересно, Кронин, все ваши младшие офицеры так же плохо держат себя в руках? — спросил Салтыков.

— Нет. Только те, которых сначала избивают враги, а потом жестоко унижают свои же командиры.

— Это последствия наркотического воздействия, — сказал Воронов. — Врач предупреждал. После медикаментозного допроса многие люди реагируют на все очень остро…

— Боюсь я, что командование дивизией придется принять мне, — сказал Шеин. — Я должен бы сделать это еще сегодня утром, когда у Василия Ксенофонтовича был первый приступ…

— Да, так было бы лучше, — кивнул Кронин. — Видит Бог, еще секунда — и на месте капитана оказался бы я.

— Полковник!!!

— Я уже семнадцать лет полковник, господин Салтыков! Только не затевайте вы разговоров о капитуляции. Вам что, еще непонятно, что никакое мирное присоединение не было возможно с самого начала? С того момента, как убили Чернока?

— И вашего сына…

— Да, и моего сына! И если вы тоже подводите все под разновидность Эдипова комплекса, то шли бы вы к ебнутой матери!

— К ебаной матери, — поправил Берингер.

— Полковник, да вы соображаете, что вы говорите? — Клембовский брызнул слюной. — Вы понимаете, что совершили ВСЕ МЫ, пойдя на поводу у этого авантюриста? Военный путч — вот, что это такое! Армия должна подчиняться законному правительству, иначе это банда! А законное правительство приняло решение о ПРИСОЕДИНЕНИИ к СССР! И при чем тут мужество или трусость? Если страна приказывает солдату идти на смерть — он должен идти на смерть. А если солдат испугался идти в ссылку или куда-то там, и вместо этого потащил за собой в могилу две страны… — Летчик слегка задохнулся и ослабил воротник.

В эту паузу вклинился Берингер.

— Мне кажется, вы преувеличиваете роль капитана во всей этой истории, господа. Не забывайте — автором авантюры был Востоков, его поддерживал Чернок, и не найди они Верещагина — нашли бы кого-нибудь другого. Давайте решим — мы бомбим Союз или нет? Время-то идет!

— Безумие… заразительно, — покачал головой Салтыков. — Мы не можем воевать с СССР! Мы можем только просить мира, и молиться о том, чтобы условия мира не были слишком жесткими!

— Да вы, никак, обгадились, коллега, — процедил Кутасов. — Боитесь, что Советы повесят вас первым, если мы проиграем войну? Не бойтесь. Первым повесят полковника Адамса, потому что командующий теперь — он.

— Это заговор, — беспомощно сказал Клембовский. — Вы сговорились с этим капитаном. Это было подстроено…

— Нет! — отрезал Шевардин. — На присутствии капитана настоял сам князь Волынский. Я уж не знаю, почему…

— Я знаю, — усмехнулся Кронин.

— Господа, — сказал Адамс, — Сейчас половина третьего. Эйр-форсиз находятся в состоянии готовности номер один. Я принимаю решение о превентивной бомбардировке военных аэродромов Одесского и Северо-Кавказского военных округов.

— Я слагаю с себя полномочия командующего ВВС, — сказал Клембовский. — Я не хочу больше участвовать в этой грязной, братоубийственной войне. Я не хочу иметь с вами, Адамс, и с вами, Кутасов, ничего общего.

— Мне будет жаль лишиться такого компетентного командира, — Адамс в своей обычной манере замаскировал просьбу.

— Ничем не могу помочь.

— Господин Скоблин, — Адамс повернулся к заместителю начштаба ВВС. — Принимайте командование.

— Нколай — сказал Клембовский, — не делайте этого. Не связывайтесь с ними. Кровь — не вода.

— Кровь — не вода, — эхом повторил Николай Скоблин, которому при всех других раскладах не видать поста командира ВВС еще лет двадцать. — Я принимаю назначение, ваше высокоблагородие…

Обстановка больниц всегда нагоняла на Артема жестокую тоску. А это была не просто больница — тюремный госпиталь. Удобная кровать, решетки на окнах и надзиратель под дверью. Вдоль коридора он ходил, видимо, лишь за тем, чтоб размять ноги — в длинном одноэтажном здании Верещагин был один, как перст.

Как его принесли — он не помнил. Зато очень хорошо помнил все происшедшее…

Пальцы помнили хрустальную огранку тонкого горлышка графина, рука помнила изменчивую тяжесть сосуда, тело помнило пять шагов и разворот от бедра, и бросок, и хрустальный взрыв…

И дикая мальчишеская радость с привкусом крови. Неподотчетное разуму, звериное чувство: получи, получи, гад!

…Чтобы этот аристократический козел захлебнулся кровью и не вякал про возможность сдачи! Не для того погибли Кашук и Даничев, Миллер и Сидорук, не для того Володька стал калекой, не для того Мухамметдинов и безымянный рядовой были застрелены, чтобы князек здесь говорил о сдаче!

За убийство его повесят. Теперь уже все равно. Он сам облегчит им задачу. Когда найдет что-нибудь, на чем можно повеситься.

Принесли ужин. Или завтрак? Если еду приносят в три часа ночи — что это?

Надзиратель-медбрат поставил поднос на столик. Вернувшись через десять минут, нашел ужин (завтрак?) нетронутым.

— Сэр, — робко обратился он. — С вами все в порядке?

Удивительная учтивость со стороны вертухая.

Странно, что приходит на ум советское словечко. Согласитесь, что оно сочнее, выразительнее, чем крымская аналогия — «цигель».

— Вам помочь? Я мог бы принести что-нибудь другое.