Моя жизнь как фальшивка - Кэри Питер - Страница 49

С самого начала проницательный читатель мог предсказать последствия моей опрометчивости. На самом деле все обернулось еще хуже: я неправильно рассчитала разницу во времени.

И это еще не все. Антрим – педант. Если желаешь о чем-то с ним договориться, нужно четко знать, чего ты хочешь и по какой причине. Он доверял моему суждению, но терпеть не мог нерешительности – «мямлей» вообще, как он выражался. Взяв трубку, я почувствовала, насколько беззащитна – ничего внятного, кроме возбуждения и тревоги.

– Ты в порядке? – сразу же спросил он.

– Берти, я тебя разбудила?

– Сара, пожалуйста, скажи: с тобой все в порядке?

– Который час?

– Еще не рассвело.

– Ой, Берти, я…

– В чем дело, Сара? Ты в больнице?

– Берти, я нашла кое-что замечательное. Настоящий, подлинный шедевр. Когда ты прочтешь эти стихи, ты меня простишь.

Он заговорил намного холоднее.

– Я читал твои забавные телеграммы, Сара.

Кто-то кашлянул. Боже, у него там любовник!

– Ты не думаешь, что это можно было бы обсудить позднее?

– Берти, ты же знаешь: я бы не стала тебя будить без крайней необходимости.

И я пустилась в экзегезу творчества Маккоркла, все более осознавая, как плохо подготовилась к разговору. Я прочла книгу всего один раз и в весьма некомфортных условия. Теперь я путалась, подлизывалась, а под конец не осмелилась даже назвать точную сумму. Намекнула лишь насчет «больших денег», а «двадцать тысяч фунтов» не сошло с языка.

Антрим позволил мне закончить, а когда я умолкла, выдержал краткую паузу.

– Очень рад за тебя, – вот и все, что он сказал.

– Да, – подхватила я. – Нужно начинать переговоры.

– Что ж, замечательно интересная будет редколлегия. Жаль, что я пропущу.

– Нет, нет, все идет по плану. Я вернусь в Лондон в понедельник, как мы и договорились.

– Видишь ли, Сара, я очень устал. Собрание превосходно обойдется без меня.

– Но ты придешь. Я приеду вовремя.

– Извини, Микс, в самом деле.

Настаивать было бессмысленно. Я вторглась в его частную жизнь, ворвалась в спальню – и получила по заслугам.

– Бога ради, извини. Не стоило звонить.

– Глупости. Бычок был моим другом, я глубоко привязан к тебе и работа с тобой мне всегда нравилась.

Значит, он подает в отставку. Прощаясь, я чуть было не зарыдала и, хотя сумела сдержать слезы, к столу возвращалась опустошенной. Мне казалось, я потеряла все: Антрима, стихи Маккоркла, «Современное обозрение».

А передо мной маячил еще один мужчина средних лет, то ли ангел, то ли паук – с заправленной за воротник салфеткой: приготовился есть сэндвич с огурцом.

При виде меня он проворно отодвинул тарелку и, протянув руку через стол, сжал мою ладонь. Так он никогда прежде себя не вел.

– Я добуду вам книгу, мем! Украду ее, черт возьми, если придется.

– В краже я участвовать не стану.

– Чхе! Хотите, чтобы она тут и сгнила? Вы же себе этого не простите! Представьте: книга погибает на Джалан-Кэмпбелл, и никто в К. Л., а тем более в Лондоне, знать о ней не знает.

Лицо Чабба казалось суровым и одержимым, и на миг я задумалась: почему он так страстно предан своему погубителю? Но главным образом я думала о себе – ведь если бы Кристофер Чабб добыл стихи, я бы выпустила сенсационный номер, и все проблемы остались бы позади. Его удивительная повесть – та, которую видит сейчас перед собой читатель, – стала бы частью публикации. Что касается поэзии, я дала себе слово ничего не портить, не приглаживать, не вступать в спор, не приводить в порядок мучительно разрозненные части.

– Когда вы это сделаете? – спросила я.

– Скоро. Почем знать?

– Сегодня днем?

– Нет, позднее. Сперва я должен рассказать вам худшее.

– Что – худшее?

– Свою историю. До чего я докатился.

47

Через три дня после того как раджа изгнал меня, я добрался до Кей-Джи Чомли – в два часа ночи, весь в ранах и синяках, в грязи, сломленный, мозг кипел жаждой крови. Тварь отняла у меня естественную любовь дочери. За такое преступление я мог отобрать у него жизнь с той же легкостью, с какой даровал. Стоило послать ему посылку Н.Р. на адрес оранг-кайя-кайя и заманить на почту Джорджтауна, а уж там я низвергну его в геенну огненную.

Мулаха сконструировал мое оружие. С виду – самый обычный, невинный ящик, мем, с клеймом плантации города Стэнторпа, штат Квинсленд. Даже когда Мулаха показал мне устройство, я не понял, как оно действует. Я не хотел и притрагиваться к нему, но он подтолкнул ящик ближе, и я почувствовал, как что-то впивается в руку – секретное оружие, торчащий из доски гвоздь. У меня лишь царапина-ла осталась, но потом Мулаха обработал гвоздь мочой, порошком сороконожки, мышьяком, дурманом, а сверху покрыл слоем кокосового масла. Той же смесью намазал нож и уколол им курицу. Поверхностный укол, даже не до крови, но птица мгновенно сдохла.

– Он – крупный мужчина, – предупредил я. – Почти семи футов ростом. Намного больше чертовой цыпы.

– Кристофер, этот маленький гвоздь свалит и слона.

Теперь нам оставалось только ждать. Директор счел меня троппо и уволил, не дождавшись моего возвращения, так что в школе я появляться не смел и целыми днями отсиживался в запертой комнате. Делать было нечего – только вспоминать лицо выродка в ту минуту, когда он унизил меня перед моей девочкой. Он капал, капал, капал яд ей в ухо. Каждый день понемногу сманивал ее от меня. Еще бы, он – гений! Казалось бы, он должен быть благодарен мне, своему, черт побери, создателю. Да только тут у нас одностороннее движение. Он ее научил только ненавидеть меня.

Я хотел непременно убить его, но боялся, что яда на кончике гвоздя окажется недостаточно, а потому втайне готовил другой кинжал, тонкий, как шляпная булавка. Ножен у него не было, и я засунул его в кусок шланга и заткнул шланг с обоих концов, чтобы класть оружие в карман.

Я дергался, как необъезженная лошадь на Дарвинских скачках. Наступило заветное утро, я чуть не свалился вместе с набитым фруктами ящиком, когда влезал в автобус. В ту пору на Лайт-стрит открыли временное почтовое отделение, и я пристроился внутри на скамейке, сидел целый день, вглядывался во все лица. Кто бы предугадал, что я дойду до такого – я, отличник школы на Форт-стрит.

На второй день с утра шел дождь, и я боялся, как бы с гвоздя не смыло яд, но именно в этот день он пришел своей пружинящей походкой, с розовой квитанцией в руке. Я пристроился у него за спиной и, когда он подошел к стойке, воткнул гвоздь ему в бедро.

Вскрикнув, он обернулся. И даже тогда облил меня презреньем. Схватил за левую руку, вывернул ее. Против него я был бессилен, как ребенок. Ящик сломался, фрукты посыпались на пол. Кинжал выпал из шланга, Маккоркл толкнул меня, и я упал почти на клинок. Выходит, он сам помог мне: я дотянулся до кинжала и вонзил острие ему в ягодицу.

Тут меня оттащили, поволокли в участок на Карнарвон-стрит, где меня в скором времени навестил идиот Грэйнджер в сопровождении английского доктора. Эскулап задавал мне дурацкие вопросы – все допытывался, не сошел ли я с ума. Мне было все равно. Хуже было другое: тварь так и не издохла. Это сочли очередным признаком безумия: я, дескать, считал возможным уничтожить человека ударом в задницу.

Снова меня судили, мем, и депортировали в Австралию. Я ожидал, что меня отвезут в психушку, но в порту никто меня не встречал, и я преспокойно ушел сам.

Жители Сиднея всё похваляются, какой у них красивый город, однако живописные кварталы предназначены не для меня. Нашлась квартирка на раскаленной, пустынной улочке Рэндвика и работа – в транспортном отделе рекламного агентства. Каждый день – бесконечные разъезды на автобусе. Отвратительная работа – упрашивать и ныть, подгонять и угрожать, точно регулировщик на парковке: мы их называли «бурыми бомбилами». Умные, высокомерные копирайтеры со мной не считались. Их я ненавидел, а больше вообще ничего ни к кому не чувствовал. Девочку я утратил навсегда, никакого общения, кроме как на этой паршивой работенке. Каждый вечер я опрокидывал в баре пару пива и шел домой, чтобы догнаться виски. Еще, еще – сату лаги, как здесь говорят.