Зверь лютый. Книга 24. Гоньба (СИ) - Бирюк В. - Страница 67

Великий пост? — И чё? «Идущие по путям поста не держат». Оно, конечно — по желанию и благочестию. Но жрут… как не в себя.

В эту неделю, пока толпа в Луках подъедается — можно такой навар…! Да он летом только за наше серебро два десятка коров возьмёт! Если не дурак — может очень серьёзно подняться. Хотя… Летом здесь война будет:

«…Романъ и Мьстиславъ пожьгоста Лукы; а луцяне устерегосшася и отступиша они въ городъ, а ини Пльскову…».

Успеет вложиться — потеряет. А с мошной… может, и убежит.

Я к нашему «губану» и присоседился. Хочу, де, торг здешний глянуть.

Спутников своих пришлось оставить: конюшню надо вычистить и крышу подправить. Ну нельзя же добрых коней на неделю в такое… строение ставить!

— Хозяин! За работу заплатишь.

— Не-а. Не любо — иди со двора.

Монополист хренов. Но коней — жалко. Да и за проезд с меня не берёт. Одежонку дал. Гречушник этот дурацкий, котелком по уши, лапти с онучами. Хорошо хоть, онучи — тёплые. Армяк… почти целый… лыком подпоясанный… штаны домотканые… мотня у колена… «По колено борода, по колено и вода». В смысле — рубаха мужская.

Вырядился я. Как пугало.

Виноват — как русский крестьянин.

Отвык уже такое прикольное шмотьё носить. Уже не прикольно. Самое скверное — ни панциря, ни клинков, ни карманов.

— Ап-ап… А куда…?

— В кулачок. Или — за щёку. Если мелкое.

Вот был бы я женщиной… Не-не-не! Это не то, про что вы подумали!

Женщины привычны всё в сумочках таскать. А мне нормально — по карманам распихивать. Только карманов в этом мире до 17 века… только у моих Всеволжских.

Как голый. Даже познабливает. Но деваться некуда. Из Губанов чего там в Луках нарешают — не понять. Надо хоть осмотреться, людей послушать… может чего и всплывёт.

На торгу хозяин пошёл в скотный ряд — телушку свою продавать, а я — в сторону. Сперва возле возчиков потолкался, в посудный ряд заглянул, поприценивался. Бессмысленное занятие — сейчас, по поводу «саммита», цены совершенно нереальные. Потом нашёл кабак, сел в тёмном углу, пива кружку — на стол, шапку — на глаза. Слушаю. Об чём народ толкует.

Чисто для коллег. Общепита здесь нет. Сотня дворов в городе, чуть больше в посаде. Все кушают дома. Приобщиться к культуре? — В церковь. Языком поболтать, уши погреть — на торг. Голоден — жену погоняй. Не женат? — К родне. Или — к хозяину, если в работниках. Нет хозяина? Нищий? — Вот тебе хлеба кусок, христа ради, да проваливай.

Любой ресторатор обанкротится.

Но когда происходит такое сборище, когда по городку толчётся масса бездельного, безместного и при этом не бедного народа, которому есть-то не хочется — на постое кормят, деньги имеются, а дела нет, то… Пара-тройка ушлых местных мужиков распахнули ворота, вымели амбары, поставили столы на козлах, лавки…

«Пиво хмельное. Подставляй хлебало дурное».

Весьма пустое времяпрепровождение. Хотя некоторые подробности услыхал.

Захарию-посадника новгородцы не любят. Хитёр, говорят. Якуна-тысяцкого — не любят ещё больше. Жесток да жаден. Даньслава — уважают военные. За лихость и храбрость. Остальные — ругают. За то же самое. В отношении мирных сограждан.

Кто подговаривал «лихих людей» князя зарезать да подворье его сжечь — знает каждый. Но выдать преступников на суд Ропаку… не, мы новагородцы, мы вольные люди, у нас суд Сместный — князя с тысяцким…

Когда тысяцкий и есть один из главных заговорщиков…

А снять…

— Мы — вольные люди. Коли решим — снимем. Своей волей.

— Так он же вор!

— Вор. Знаем. Но мы, покаместь, не решили.

«Этот-то? — Сукин сын. Но он — наш сукин сын».

Прелести демократии. Даже при общем вполне определённом народном мнении, оно отнюдь не реализуется в конкретное кадровое решение. «Фактор времени» — преступник остаётся во власти, ситуация накаляется, конфликт взорвётся кровью, сожжёнными городами, убитыми, искалеченными, уведёнными в рабство гражданами. В частности — вот этими «луцянами», которые нынче вокруг ходят, торг ведут и богатым покупателям радуются.

Я пару раз менял места, походил по округе. Дело шло к вечеру, солнышко так и не выглянуло ни разу за день. Надо или домой утопывать, в эти Губаны — хозяин постоя уже свою худобу продал и уехал, идти самому придётся. Или попробовать глянуть — что в городке. Разговоры серьёзные будут идти там, в крепостице. Хорошо бы хоть местность осмотреть.

Тут подвернулся случай. Какой-то старичок, по виду — из теремных боярских слуг, стоит посреди улицы и чуть не плачет. У ног две торбы, битком набитые, да мешок муки.

— И как же ты, добрый человек, вот это всё тащить один будешь? Помощник-то твой — где?

— А! Ить-ять! Сукин сын! Вошкино отродье! Я ж ему сколько раз говорил — от меня не на шаг! Сбёг! Ужо я его! Плетями без жалости! Стоит гдесь-то, с молодками лясы точит, зубы скалит! Вернётся — все по-выкрошу! Шкуру лохмотьями спущу!

Слово за слово, выясняется, что дедушка — слуга одного из бояр Ропака, ходил на торг снеди прикупить, взял с собой молодого холопа, а тот сбежал.

Нет-нет! Что вы! Не совсем, не на волю — просто с девками поболтать. И не видать его. Деду теперь одному покупки наверх, в городок, где его господин стоит, не снести. А ждать, пока молодой парень вволю наболтается да о деле вспомнит — некогда.

Коллеги, вы бывали в пионэрах? С красным галстуком? «Пионер — всем пример» — не? — А-а-а! Происки коммустизма!!!

То есть — вас не учили? А мне с детства рассказывали, что бабушкам и дедушкам надо помогать. Ну, там, через дорогу перевести, место в автобусе уступить, сумка какая тяжёлая…

Вскидываю мешок с мукой на плечи:

— Ну, пошли, показывай дорогу.

— Ой… эта… стой! А сколь возьмёшь?

— А сколь не жалко.

И топаю себе вверх, к воротам крепости.

Дедок засуетился, подхватил торбы и за мной. Перемежая благодарности Господу нашему Иисусу с подозрительными вопросами в мой адрес. И общим трёпом о его высокой и важной должности в челяди боярина и неминучих наказаниях меня. Ежели я вдруг, сдуру, чего…

Он — бормочет, я — шагаю. Стража на воротах в городке — дедка в лицо знает, пропускает без вопросов.

Я уже говорил: в крепости любого русского городка в воротах стражники стоят. Не времена туризма: здесь оборонительное сооружение, а не памятник архитектуры — караульная служба обязательна.

Донёс до места, скинул в поварне, получил за работу хлеба краюху. Пшеничного! Дедок, от радости, что всё сложилось и обошлось, куну дал. Грамм серебра! Серьёзный заработок. Три десятка таких кусочков и можно овцу скрасть. В смысле — на виру хватит.

Главное — я могу походить по городку. Уже вечереет, но пока ворота не заперты. Можно, например, осмотреть городской храм — церковь Николая Угодника. Где, вернее всего, и произойдёт крестное целование. А нет ли тут каких-нибудь полуподвальных окон?

Помниться, я так в Смоленске к самой Евфросинии Полоцкой влез. Под платье. И «у нас всё получилось».

К Ростику…? — Не. В смысле — под платье. А вот послушать… Очень даже. И получить удовлетворение. От доступности. Информации, конечно. А не того, про что вы подумали.

Напротив церкви — посадников двор. Ворота нараспашку, слуги бегают. Воротники стоят. Внутри всё чистят и вытряхивают. Похоже, в этом дворе Ростик на постой и встанет. Вот бы мне туда… и своим слухопроводом прям в княжескую опочивальню.

Я же сказал — «слухопровод»! А не то, что вы, со своим извращённым воображением…! Он же — старенький и больной! Хотя, конечно… опочивальня… там и другие будут… молодые, здоровые и… разнополые.

Судя по состоянию здоровья Ростика, именно возле его постели, и будут проходить самые интересные разговоры…

Я присматривался к подходам к усадьбе, как вдруг чуть слышное шипение и пойманное краем глаза движение…