Кто услышит коноплянку? - Лихачев Виктор - Страница 103

- Знамо какого, старгородского. Я тут слышал про твои слова. И вот что тебе скажу, Михал Прокопыч. Ты ведь про всех плохо не думай. В любом стаде есть паршивая овца. Мы, тутошние, от Новоюрьевска до Камышевки, знаем, что к чему. А чрез нас другие узнают. Те, кому ты помог, я в том числе, благодарят тебя. И кланяются. - Неожиданно старик встал и отвесил земной поклон. Юля посмотрела на Михаила. У него не дрогнул ни один мускул. Сидел, почерневший, и смотрел в пол. Старик сел и продолжил:

- А вот что Богом себя возомнил - то плохо. В том кайся. Ты, Михал Прокопыч, про искушения говорил... Не знаю, о чем ты, но вот что я думаю, хоть и не монах, а простой деревенский дурачок, над которым всю жизнь смеялись. Ежели ты сейчас на весь мир озлобишься, если ненароком людей презирать будешь - тогда все. Не выдержал ты... Ну вот я и все тебе сказал. Прощевай. И ты, барышня, прощевай тоже.

- Спасибо тебе, старик. - Киреев поднялся. - Ты прав. Я знаю, что мне теперь делать. Ранним утром Киреев вышел из дома и пошел за церковные развалины в сторону поля. Прошел Поповскую посадку, миновал Дьякон - маленькое озерцо, где по преданию утонул пьяный дьяк. Идти становилось все труднее. Кончились тропы, снег доходил до пояса, но Киреев упрямо шел и шел вперед. Через час он дошел до места, которое в народе называли Долиной четырех дорог. Когда-то в старину здесь сходились несколько дорог. Если встать на перепутьи и пойти на юг, то можно было прийти в Чернигов и Киев, на север - в Тулу и Москву, на восток - в Муром и Владимир, на запад в Козельск и Смоленск. Сейчас от этих дорог не осталось и следа, и только в том месте, куда пришел Киреев, можно было увидеть их фрагменты. Встав на перекресток, Киреев повернулся лицом на восток. Снял шапку. Поднималось солнце. Уже не студеный, но еще и не теплый ветер играл в волосах.

- Господи! - Михаил опустился на колени. - Если этот дар - от Тебя, оставь его. Я помогу всем, кто ко мне придет. Если не от Тебя - пусть его не будет. Господи, услышь меня. - Киреев молился, как молилась Катерина в монастыре, не сомневаясь нисколько, что его слышат. Молился он долго, а потом по своим следам пошел домой. Перед домом на пути повстречалась хозяйка одного из тех домов, где с людей брали деньги. Женщина бросилась испуганно в сторону, но Михаил спокойно поздоровался и прошел мимо.

Вечером он позвал Юлю.

- Будь добра, встань к окну.

Юля не спорила. Встав, спросила:

- Мне раздеться? Или как?

- Как хочешь, но вообще-то не обязательно. Надо бы лучше Сидора Потапыча позвать, у тебя болячек, наверное, и так нет.

- Ты, чай, не извращенец, Михал Прокопыч? - сказала Юля, подражая интонации старика Потапыча.

- Не разговаривай. Все. Нет тусклого света. Экрана тоже нет. Потом он подошел к иконе и, опустившись на колени, произнес: "Спасибо, Господи! Владычица Небесная - слава Тебе!"

Встал и, обернувшись, улыбнулся Юле. На нее смотрел прежний Киреев.

- Ты как насчет картошки в мундире? И стаканчика молочка?

- А два стаканчика?

- Хоть три. Сегодня гуляем, Юля... Кстати, а кто у тебя на свадьбе подружкой будет?

- Софья.

- А другом жениха?

- Вы. Мы с Федором уже решили. И не надо на меня так смотреть.

Глава сорок четвертая

Гусиная стая, возвращавшаяся с далекого юга к родным северным озерам, над этим огромным скоплением домов, труб, машин и людей старалась пролететь как можно быстрее. Гуси летели сосредоточенно и безмолвно.

Киреев проснулся. Увидев, что часы показывали уже восемь утра, вскочил с постели.

- Надо же, что только не приснилось! Какие-то гуси, дороги, иконы... Жаль, все остальное забылось, что-то любопытное было, - с недавних пор у Михаила Прокофьевича Киреева выработалась привычка говорить вслух. - К чему снятся птицы? Надо посмотреть сонник. А икона? И тут он вспомнил, что не время разговаривать, а пора бежать в больницу, на консультацию. Михаил Прокофьевич изрядно нервничал, но что-то подсказывало ему: все будет хорошо. Ждал он недолго. Заранее записался в числе первых, так как сегодня у Киреева было множество дел. Самое главное - рандеву с банкиром Хайкиным. Дай Бог, чтобы все задуманное получилось, дай Бог.

- Киреев! - Это вызывали его.

- Раздевайтесь до пояса и ложитесь на кушетку. Молодой врач, судя по табличке - Кравчук Владислав Игоревич, осматривал Киреева долго и внимательно.

- Вот здесь больно?

- Да, немножко. И левее еще. Угу, вот тут. Что-то серьезное, как вы думаете? Взгляд врача упал на пиджак Киреева, висевший на спинке стула. Точнее, на значок, приколотый к лацкану: "Торпедо".

- Вы торпедовец, Михаил Прокофьевич? - неожиданно спросил врач.

- Да, - удивленно ответил Киреев. - Почти тридцать лет болею. Еще когда Стрельцов играл. Тогда у нас команда была! Великая команда!

- Я вообще-то за "Спартак" всю жизнь болею. Но "Торпедо" уважаю. Наши, конечно, опять первыми будут, а ваши, думаю, за третье место поборются.

- Да я надеюсь. У них вроде тренер новый. А что у меня, Владислав Игоревич? Что-то серьезное?

- Пустяки. Ваша Марина Петровна перестраховщица. Банальный гастродуоденит. Сейчас я рецептик вам выпишу. А так - порежимьте с месяц, поменьше волнений - и все будет нормально. Они простились как лучшие друзья. С плеч будто гора свалилась. В вестибюле у Киреева сработал мобильный телефон.

- Ты где пропадаешь? - его старый друг свободный журналист Костя Веничкин чуть ли не орал в трубку. - Быстро в банк поезжай.

- Все, еду. Я из больницы. У меня все хорошо.

- Ты даже не знаешь, как у тебя хорошо. Иоська тебя ждет.

- Что, согласен дать интервью?

- Не угадал! Гони бутылку, что это я, - ящик коньяка: тебя на работу в банк берут.

- Кем? - опешил Киреев.

- Замом Хайкина. Будешь курировать связь с общественностью.

- Слушай, сегодня не первое апреля, а седьмое.

- Да не шучу я, старик. Сам в трансе. Ему твои статьи показали, досье на тебя.

- Досье?

- Милый мой, это же крупнейший банк, государство в государстве. Но он статьи и читать не стал, на морду твою посмотрел и как отрезал: берем, говорит.

- Почему?

- Политика, брат. Сам посуди: ты у нас блондинистый, глаза голубые, добрые. На тебя посмотришь

- и тебе верить хочется. Скумекал, наконец?

- Да. То есть нет.

- У них раньше на твоем месте некий Рябинин работал...

- Фамилия мне ни о чем не говорит.

- Старик, фамилия говорит только тогда, когда твою фамилию все знают. А это - уровень Хайкина и выше. Так вот, на этого Рябинина только посмотришь - сразу видно: жулик. А ты - честный человек.

- Откуда ты знаешь?

- По крайней мере, на данном этапе. Да еще и с внешностью аборигенской нации. Я же тебе сказал

- это политика. Скумекал, наконец?

- Кажется, да. Что я должен сейчас делать?

- Одеть лучший костюм.

- Уже.

- Одел уже? Лучший? На котором значок "Торпедо"? - Вздох в трубке. - Если это лучший... Ничего, скоро прибарахлишься. Только "Торпедо" сними, а вдруг он за "Динамо" болеет? И мчись сюда. Что есть духу.

Когда вечером немного пьяный и очень счастливый Киреев пришел домой, дверь, к его удивлению, была открыта. На кухне, как ни в чем не бывало, суетилась Галина.

- Ты что здесь делаешь? - опешил Михаил Прокофьевич.

- Котик! - И Галина бросилась на шею мужа.

- Постой, постой. А как же этот, Павлов?

- Ну вот, я думала, он обрадуется...

- Я обрадовался, но ты же к нему ушла.

- Да дурак этот твой Павлов.

- Мой?

- Не придирайся к словам. Ты сам просил меня вернуться. Ну все, все. Обними меня. Вот так. Хороший мой. Кстати, а это правда, что ты у Хайкина будешь работать? ...Киреев вскочил, как ужаленный. Где сон, а где явь? Он осмотрелся. Это не московская квартира. На столе стоит икона, под ногами, свернувшись калачиком, спит Сверчок. Как же хорошо стало сразу Кирееву!