Кто услышит коноплянку? - Лихачев Виктор - Страница 88

- Только, ради Бога, не подумайте, что я вас разжалобить хочу или что клинья к вам подбиваю. Я же понимаю, кто вы, а кто я...

Юля даже поперхнулась от таких слов:

- Федор, вы о чем говорите? Я такой же человек, как и вы. Разве не так? Только... вы совсем не знаете меня.

- Юля, я же сказал, что у меня плохих мыслей в голове не было и нет. Да вы пейте молоко, пока оно теплое. Оно целебное. Поправитесь - и в Москву, я же понимаю.

- Послушайте, Федор. Все совсем наоборот. Я... Господи, ну как это сказать... Вы - хороший, добрый человек. Только в одном я ошиблась: думала, что вы молчун...

- А оказался болтуном?

- Нет, просто общительным человеком. А молчали, видно, из робости?

- Есть немного, - совсем по-детски улыбнулся Федор.

- Вы и вправду славный. Даже жену свою... бывшую Настей называете.

- А как же иначе? Не шлюхой же, простите. Она же мать Павлика, да и жалко ее. Настя не плохая была. Просто - слабая.

Юля с удивлением смотрела на этого рыжеватого парня с пронзительно-серыми глазами. Раньше, когда ее бросал очередной любовник, Юля говорила себе: "Все мужики - сволочи", хотя на самом деле в это не верила. И когда появлялся какой-нибудь Гришаня, она открывала ему двери, в глубине души надеясь, что вот этот окажется настоящим. Странно, а Федору открыла бы она двери своего дома?

- Понимаете, Федя, я очень дурная женщина. Вы думаете, порядочная девушка окажется в такой ситуации, в которой я оказалась сейчас? Поверьте, кое в чем я могу дать фору вашей жене.

- Бывшей жене.

- Да, бывшей жене. И за многие поступки, что я делала, мне очень стыдно. И перед теми людьми, что так заботливы ко мне, - стыдно.

- Послушайте, Юля, зачем вы наговариваете на себя?

- Наговариваю?

- Конечно. Всякого человека по глазам видно - хороший он или плохой... И зря вы смеетесь.

- А Настя была хорошей?

- Да. Но слабой. Я с ней развелся не потому, что меня ребята знакомые рогоносцем называли...

- А почему?

- Потому, что ей Пашка не нужен был.

- А зачем мне наговаривать на себя?

- Не знаю, - пожал плечами Новиков. - Засиделся я. Пора мне. Завтра заехать не смогу, а послезавтра обязательно буду.

- А я думала, что мужчин в женский монастырь не пускают, - пошутила Юля, стараясь скрыть легкую досаду: ей отчего- то захотелось услышать от Федора ответ на свой вопрос.

- Да, матушка-настоятельница - человек хороший, но строгих правил. - Новиков, похоже, не почувствовал шутливой нотки в голосе Юли. - Но мы с ней ладим. Я им на грузовике то уголька подвезу, то дровец... Только не подумайте, что за деньги - монастырь все-таки.

- Приходите, - вдруг сказала Юля. - Я буду рада. И еще. Мне помощь ваша нужна будет.

- Говорите, - с готовностью откликнулся Федор.

- Позвонить надо в Москву. Городок ваш хоть и маленький, но мне еще трудно ходить.

- Довезу. Могу и в Елец, могу в Липецк - там связь лучше работает.

- Спасибо. Меня Задонск вполне устраивает. Кстати, а сколько из Москвы до вашего городка на машине ехать?

- На хорошей машине?

- На очень хорошей.

- Часов пять.

- Понятно.

- Ну, я пошел?

- Спасибо... тебе.

Но Федор топтался на месте и все не уходил. Потом еще раз сказав: "Я пошел", закрыл за собой дверь.

Когда он ехал на своем грузовике в Хлевное, где ждал его семилетний Пашка, то всю дорогу думал о том, что скоро эта необыкновенная девушка уедет в свою Москву и забудет его, такого нелепого со своими яблоками, козьим молоком и грязными от угля руками. А Юля представила себя в роли жены Федора, доящей коз, окучивающей картофель, варящей щи на русской печке. Нелепая получалась картина. Но смеяться почему-то не хотелось... Между прочим, настоятельница была действительно женщиной строгих правил. Однажды она сказала Юле, что праздность - мать всех пороков. Затем, немного помолчав, добавила:

- По-моему, залежалась ты, дочка. Это пусть мужики над тобой пчелками порхают, у нас всетаки монастырь.

- Гоните, значит? - без обиняков спросила Юля.

- Упаси Господь! Вижу, что ты еще не совсем здорова. У нас сестры трудятся в меру своих сил. Вот я и пытаюсь узнать твою меру.

- Отжиматься от пола еще не могу, а на ногах уже стою.

- Ну и славно. В хоре пела когда-нибудь?

- В музыкальной школе пела. Правда, давно это было...

- Вот и помоги сестре Евфимии. Приказывать я тебе не могу, тем более знаю, что скоро ты в Москву уедешь. Но сейчас праздников много наступает, а хор у нас маловат. Да и слабоват, надо признать.

Юля сначала едва не рассмеялась, потом, поняв, что это будет невежливо, решила культурно отказаться. И вдруг неожиданно вспомнила, как Михаил читал ей стихотворение Блока...

- Но я не пела в церкви... никогда. Вдруг - не получится?

- Ты думаешь, я всю жизнь настоятельницей была?

- А на вас посмотришь, матушка Валентина, и кажется, что всю.

- Язык у тебя... - засмеялась настоятельница. - Я пятнадцать лет бухгалтером на фабрике отработала.

- А как же...

- Так же. Призвал Господь - и пошла. Не обо мне речь. Так поможешь сестре Евфимии?

- Сестре и не помочь? Только я сутану вашу черную не одену.

- Сутану? - опять засмеялась матушка Валентина. - В чем сейчас ходишь, в том и пой. Между прочим, одежду и белье Юле купила на задонском рынке Ирина Васильевна, жена Голубева. Покупала "на глаз", а потому Селиванова не очень ловко себя чувствовала в этой одежде.

- Только краситься не надо и не забывай платком голову покрывать. Считай, это будет твое послушание, - добавила матушка.

- Хорошо, - Юля даже растерялась от того, что обычно суровая и неулыбчивая настоятельница так озорно рассмеялась.

Селиванова вообще переступила порог монастыря с огромным количеством накопленных ранее предубеждений. Например, ей казалось, что в монастырь идут либо пожилые, либо жизнью обиженные люди. А если Юле и доводилось что-либо читать или слышать о монастыре, то это сводилось в основном к рассказам о якобы прорываемых между мужскими и женскими монастырями подземных ходах. С какой целью прорываемых, объяснять, надеюсь, не надо. Разумеется, подземного хода она не обнаружила. А вот среди сестер обители увидела и пожилых, и действительно обиженных жизнью, но также и молодых, и даже красивых девушек. Это еще больше озадачило Юлю. Смущали, правда, вечно опущенные долу глаза некоторых монашек и осуждающие взгляды, направленные в ее сторону. Но когда Селиванова стала ходить на спевки небольшого монастырского хора, когда она почувствовала, с каким терпением и тактом относятся и к ее шуткам, не всегда безобидным, и к ее ошибкам на репетициях, а они в свою очередь поняли, насколько искренна и добра эта девушка, то отчуждение растаяло, как льдинка на мартовском припеке. Юля перестала разгадывать психологические загадки, а приняла этих людей, называвших друг друга сестрами, а ее - Юленькой, такими, какие они есть. Когда же она первый раз спела на службе вместе с сестрами Трисвятое: "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас", когда увидела глаза двенадцатилетней Вареньки, девочки-сироты, нашедшей приют в обители, в которых отражался отблеск свечей, когда услышала проповедь тихого батюшки Сергия, в которой говорилось о том, что Господь преобразился на горе Фавор, а мы тоже должны преобразить свои жизни, - Юля перестала чувствовать себя здесь чужой. Она не могла, да и не собиралась идти по пути матушки Валентины, сестры Евфимии, других девушек, ставших монахинями или послушницами, но теперь Юля открыла новый для себя мир. И поняла, что будучи лишенной этих тихих молитв, колокольного звона, зовущего к вечерне, пения, от которого у нее в некоторых местах мурашки бежали по спине, - она была лишена чего-то очень родного и светлого...

Юля отказалась от того, чтобы ей носили еду в комнату, а с разрешения настоятельницы ходила в трапезную. Во время трапезы кто-нибудь из сестер обязательно читал - обычно это были выборочные места из житий святых. Однажды матушка Валентина попросила почитать Юлю. Все посмотрели на нее. Неожиданно для себя Юля смутилась: