Воронья Кость (ЛП) - Лоу Роберт - Страница 66

66

— Очень скоро всё морское дно отплясывало. Речные девы тоже вскочили и закружились, и даже сам Эгир присоединился к танцу, его наряд крутился и струился словно песок, а волосы развевались будто водоросли. Хрольф даже и не догадывался, что тем временем на поверхности разошёлся шторм, волны яростно обрушивались на берег, а корабли бросало, словно щепки. К концу пира Хрольф еле перебирал пальцами от усталости, а Эгир так растрогался, что пожелал выдать за него замуж одну из своих дочерей, а самого музыканта оставить в море. "Ваше Величество," — почтительно сказал Хрольф. "Но ведь мой дом не здесь, мне люб лишь мой Новгород".

— Всё верно, — вмешался Вермунд, сильно хлопнув по спине настоящего Хрольф. — Конечно же, в подводном царстве твой эль всегда будет солёным и разбавлен водой.

— Но Эгир настоял на своём и выбрал ему в жёны принцессу Волхова, — сказал Воронья Кость, даже не слыша Вермунда. Она подалась вперёд, её глаза сияли как речные жемчуга, она заявила, что её так зачаровала музыка, которую тогда играл на берегу реки Хрольф, что она желает выйти за него замуж.

Хрольф восхищался красотой принцессы, но королева Ран склонилась к нему, так что её развевающиеся длинные волосы коснулись его щеки и тихонько сказала: "Стоит тебе хоть раз поцеловать или обнять её, и ты больше не сможешь вернуться в Новгород".

Той же ночью Хрольф лежал рядом с невестой на ложе, убранном морскими водорослями, песком и прекрасным мелким жемчугом — и каждый раз, когда думал о её прелестях, слова королевы Ран всплывали в его голове и руки сами собой вытягивались и замирали вдоль тела.

— Да уж, а вот это полная брехня, — прорычал Мурроу, откуда-то из-за спин остальных, в его хриплом голосе звучала горькая ирония, и никто не рассмеялся, заметив, как вытянулись губы молодого ярла.

— Когда же на утро Хрольф пробудился, — сказал Воронья Кость, — он почувствовал на щеке солнечный луч, открыл глаза и увидел рядом с собой... нет, не принцессу, а реку Волхов. Он вернулся в Господин Великий Новгород. "Мой родной дом," —  сказал Хрольф и расплакался.

Воронья Кость замолк, смущённый внезапно нахлынувшей волной воспоминаний — голос матери, цепь, прикованная к нужнику, и взгляд Орма в тот день, когда он вновь стал свободным, усадьба Клеркона, зимняя стоянка, поросшая молодым ивняком.

— Он плакал, радуясь возвращению, — пробормотал он, — или горевал из-за того, что потерял.

— Или одновременно из-за всего вместе, — сказала Берлио, улыбаясь.

Она пришла к нему позже, конечно же, он знал это, она бесшумно двигалась словно морские водоросли в холодной тьме, а Хрольф тем временем наигрывал воинам колыбельные мелодии, и снова слушал как те повторяют раз за разом сказку о нём самом, как будто вся эта история произошла на самом деле.

— А ты проснулся бы рядом с Волховом? — спросила она, прижимаясь к нему всем телом, горячая, будто только что из кузни, жар стал ещё сильнее, как только она стиснула своими бёдрами его ногу.

— Нет, я скорее бы бросился в её глубины, — сказал он, прильнув в ней, а она рассмеялась тихим грудным смехом.

Позже, устроившись в уютной колыбели его рук, она спросила, что дальше случилось с тем Хрольфом из сказки, и Воронья Кость рассказал ей, что музыкант разбогател и стал самым богатым купцом в Новгороде, он женился на прекрасной молодой девушке, и у них родились сильные сыновья, на свадьбе которых он играл на гуслях.

Хрольф был счастлив, рассказывал ей Воронья Кость, но иногда, тихим вечером он выходил прогуляться на берег и играл на гуслях, мелодия лилась над речной волной. Иногда из воды показывалась прекрасная голова, чтобы послушать его игру. Или просто то были лунные блики на поверхности Волхова.

Она уже спала, её щека покоилась на плече Олафа, и он ощущал её дыхание, похожее на ритм волн, накатывающих на берег. Он слушал каждый её вдох и выдох, стараясь всю ночь не шевелиться, чтобы не потревожить её, оставаясь как можно ближе к ней, и одновременно пугаясь её близости.

Глава одиннадцатая

Финнмарк, близ горы Мёртвый рот, праздник Йоль[21]...

Мартин

Разведчики вернулись, когда повалил густой снег, закружилась позёмка, превратившая ржаво-серые громады гор в размытые тени. Они сказали Хромунду, что ничего не заметили, но подстрелили оленя. Все избегали говорить с Тормодом на людях, потому что тот был трэллем. Тормод давно привык к этому, он просто выслушал, а затем вместе с Хромундом отошёл в сторонку и тихонько заговорил с ним.

— Ничего? — желчно спросил Тормод. Хромунд почесал коротко подстриженные волосы, он стригся из-за вшей, поэтому его и прозвали Бурста-Колльр — что означало "щетина на макушке".

— Эйндрид — хороший воин, — сказал он упрямо, а тем временем, этот хороший воин вместе с остальными с трудом вытягивал сухожилия из задних ног оленя. — А ещё он меткий стрелок из лука.

— Я вижу, стреляет он хорошо, — терпеливо ответил Тормод, — а это значит, что у него зоркий глаз. И он не заметил ни одного врага?

— За исключением того саама, которого я подстрелил ранее, — проревел голос, так близко к уху Тормода, что он ощутил зловонное дыхание, увидел пар от выдоха, и испуганно оглянулся. Эйндрид ухмылялся из-под обледенелой бороды.

— Я не хотел проявить неуважение, — заявил Тормод, и Эйндрид уставился на него, будто увидел его в первый раз.

— Если бы мне так показалось, я бы просто избил тебя, трэлль, — ответил он.

Тормод залился краской. Он знал, что Эйндрид — богатый землевладелец в Одинссальре, что в Тронделаге, возможно самой старой ферме в мире. А ещё трэлль не любил, когда упоминают о его низком положении, потому что считал себя самым мудрым советником Хакона-ярла, и уже было открыл рот чтобы напомнить об этом.

— Он уже заговорил? — спросил Хромунд, чтобы разрядить обстановку. Эйндрид поджал плечами и оглянулся на саама, которого подвесили так же, как и оленя, чью тушу привязали за копыта к ветке замёрзшего дерева. Эйндрид подстрелил оленя в последней вылазке и приволок зверя в их замерзающий лагерь.

— Спроси христианского священника, — резко ответил он, сплюнул и зашагал прочь, чтобы проследить за разделкой оленя. Тормод наблюдал, как они вынимают желудок и кишки, печень, селезёнку, желчный пузырь, лёгкие и сердце. Крестец и окорок, рёбра и филейную часть аккуратно вырезали и завернули в шкуру, но на туше оставалось ещё много мяса. Воины жевали уже остывшую печень, довольно улыбаясь и скаля окровавленные зубы. Ведь сейчас был праздник Йоль, и они маленькими глотками допивали последние остатки крепкого эля.

Королевский трэлль справился с гневом. Рядом с оленьей тушей висел саам, пленник наблюдал за разделкой оленя, несомненно это было частью замысла христианского священника.

Хромунд, хмуря брови, подошёл к священнику, тот сгорбившись, сновал между костром и своим неказистым убежищем из парусины. Похож на чёрного гнома, мрачно подумал хёвдинг. Несомненно, здесь самое подходящее место для йотунов, кровожадных великанов, извечных врагов Асов, боги держат их в узде лишь благодаря молоту Тора.

Уже не в первый раз он задавался вопросом о смысле этого запоздалого путешествия через высокогорье в поисках ... чего? Легенды? Но всё же, подумал он, а если это правда, и Кровавая секира Эрика скрыта где-то в этих горах? Ведь те, кто обладали ей, обладали властью. Если ты берешь в жёны Дочь Одина, значит, Одноглазый будет тебе тестем, — Хромунд поёжился от этой мысли. Он сделает тебя королём, так говорилось в саге, но затем придёт день, и Один, смеясь, направит этот топор против тебя.

Саам застонал и покачнулся. На его коже виднелись влажные ожоги в виде крестов, почерневшие по краям; как только Хромунд увидел их, рот наполнился слюной, так что ему пришлось сплюнуть.