Терра инкогнита - Величко Андрей Феликсович - Страница 151

Глава 8

В Успенском соборе было душно, но обряд венчания царя Петра Алексеевича уже подходил к концу. Служил сам местоблюститель отец Стефан, и вот он подошел с крестом к новобрачным. Диакон набрал полную грудь воздуха, выдохнул, чуть задержал дыхание — скоро ему возглашать многолетие. Не опозориться бы, прости, Господи, раба своего грешного!

Мог ли только год назад рукоположенный в диаконы Андрюшка Нефедов, ныне отец Андрий, мечтать об участии в царской свадьбе? Нет, не мог, но люди заметили дарованные ему Господом мощный голос и благовидную внешность. Правда, не совсем обычные люди…

Вон он стоит, чуть сбоку от отца Стефана. Если смотреть снизу, то до пояса даже похож на православного монашествующего батюшку — черный подрясник, из-под которого выглядывают до блеска начищенные сапоги. Но выше — широкий кожаный ремень с двумя рядами дырок. И висит на нем кобура с иноземным пистолем, именуемым «револьвер», а от нее тонкий ремешок через правое плечо. На груди — большой крест из алюминия, богато украшенный красными и синими камнями. Воротник не облегает шею, как у православных, а расходится в стороны, открывая белоснежную рубашку. На шее — черный галстук с брильянтом в заколке. И хоть австралиец вроде не участвует в службе, стоит он в головном уборе. Наподобие камилавки, но с козырьком и сверкающей пятиконечной звездой над ним.

На углах отложного воротника — так называемые петлицы, в коих еще неделю назад было по три малых серебристых квадратика, а сейчас — более крупные полосы, которые отец Яков назвал «шпалами». Ох и душевно же их обмыли третьего дня! Хорошие обряды у австралийцев, тут грех жаловаться, да и сами они люди неплохие. Раз уж Господь попустил, что вокруг царя теперь всегда ошиваются иноземцы, то лучше пусть уж будут эти, чем кукуйские немцы. Австралийцы хоть говорят по-нашему, да и спеси в них совсем нет. А что ходят все с револьверами, даже царская невеста Екатерина, так это у них обычай такой. И правильный, между прочим. Несколько дней назад лихие люди подстерегли отца Якова, а он был только с одним своим охранником. Ох и здоров парень, ростом на полвершка выше самого царя Петра! Ликом темен, и револьверов у него два, да тоже огромных. В общем, когда стрельцы сбежались на пальбу, то увидели они шесть трупов. У двоих маленькие, не сразу и разглядишь, дырочки напротив сердца — это их лично отец Яков упокоил. А у четверых по полголовы вообще нет и мозги по мостовой раскиданы! Не дай бог кому попасть под револьверы охранника — бесчеловечная вещь. У них пули не то как-то разворачиваются, не то вовсе взрываются.

Тем временем отец Стефан уже иконки новобрачным подносит. Когда подошел, то сразу видно, что он и до подбородка царю макушкой не достает! Даже невеста, и та намного его выше. И рыжая, прости господи! Впрочем, не нашего это ума дело — государю виднее, на ком жениться. Со стороны невесты стоит заморский герцог — тоже верста коломенская, хоть и малость ниже Петра Алексеевича. Рядом с царем — Александр Данилович, он чуть повыше Екатерины, чуть пониже герцога.

Вот царь поцеловал иконку и взял ее из рук блюстителя Патриаршего престола. Отец Стефан повернулся к невесте. Значит, пора сделать еще один вдох и, как только Екатерина возьмет образ, возглашать многолетие.

Протопоп Яков Игнатьев сидел хоть и не рядом с царем, но на достаточно почетном месте — через четыре человека от него. По правую руку от Петра находился, ясное дело, Алексашка — кому же еще тут быть? Далее расположился на специальном, в полтора раза больше обычных, кресле Федор Юрьевич Ромодановский, глава Преображенского приказа. И что же его с таким-то чревом все никак кондрашка не хватит? На царском обеде в Грановитой палате жрет, боров, за двоих. Но наверняка и слушает за четверых, хоть по нему незаметно. За князем-кесарем сидит глава Посольского приказа Головкин, которого, говорят, скоро произведут в графы, раз дал ему государь орден Андрея Первозванного, третий по счету с момента учреждения. Вроде человек невредный и спокойный, но в тихом-то омуте черти водятся. О чем-то по-иноземному беседует с отцом Стефаном, верным псом молодого царя. И откуда только такие берутся? В доме своем завел аглицкие порядки, и даже хомяков держит. Но тонка мошна-то оказалась купить настоящих сирийских, приобрел валашских, крашеных, а они теперь облезают, над местоблюстителем половина Москвы смеется. И наконец, он, протопоп Яков Игнатьев, духовник царевича Алексея Петровича. Самого-то наследника, ясное дело, на свадьбу не пригласили. Виданое ли дело — при живой-то жене брать другую! А все Стефан, иуда, — сумел убедить епископов признать, что уличенная в государственной измене царю женой быть не может, и, значит, предыдущий обряд нужно считать недействительным. И ведь сам возложил царю венец на голову, Господа не убоялся! Тьфу, да и только. А невеста, то есть теперь уже царица, тоже хороша. Как же можно — баба, и вдруг недорослей начнет учить всяким наукам? Стенька-то Вяземский, говорят, возмутился, а она свой револьвер из кобуры достала да так заехала ему рукояткой по лику, кобыла здоровая, что он и в себя не сразу пришел, а только когда его водой холодной окатили. До сих пор шепелявит, без передних-то зубов.

Рядом с невестой сидит австралийский герцог, а за ним — богопротивный заморский поп, даже стыдно, что у него, Якова, такое же имя. «Но я хоть называюсь по-людски — протопоп, — утешил себя Игнатьев, — а этот? Язык же сломаешь — был тот Яшка каким-то обер… шур… нехристью, и все тут! Только в самом конце — пастырем, а сейчас у него и вовсе такой чин, что даже с третьего раза запомнить не получилось. В памяти осталось только, что первой там буква «г», а сзади, как и раньше, «пастырь».

А чего это Алексашка, змей подколодный, на него, Игнатьева, смотрит? Да при этом ухмыляется еле заметно, но очень гадостно. Неужто замыслил чего? И против кого — Якова или царевича? Вот он к Петру обернулся и что-то ему шепчет. Точно, что-то задумал, аспид. Вон государь даже щекой дернул и к герцогу повернулся. Яков сам слышал, что раньше Петр на людях называл его Алекс, и тот тоже без всякого уважения к царю — по имени, но тут все же присутствуют князья из древних родов да иноземцы, так что сейчас царь его титуловал как положено.

— А что, ваша светлость, говорят, у вас в Австралии есть университет, где всяким наукам учат лучше, чем в любом граде Европы, да к тому же есть среди них и такие, что мы вовсе не знаем?

— Чистая правда, ваше величество, — оторвался от своей тарелки австралиец. — Что, хотите выбрать времечко, сплавать к нам и пройти курс? Если так, можете смело рассчитывать на рекомендацию с моей стороны.

И это вместо того чтобы в пояс поклониться, раз государь ему такую честь оказывает! Куда же катится царство Российское?

— Ну мне-то недосуг, хоть и хотелось бы, да государственных дел не бросишь. Ничего, у меня теперь свой венчанный учитель появился — поможет маленько рассеять серость. Но есть у меня сын, Алексей, семнадцатый год идет вьюношу. За него замолвишь словечко, если понадобится?

— Обязательно понадобится, — хмыкнул герцог, как будто говорил со своим приятелем, а не помазанником Божьим, — кого попало у нас в университет не берут. Так что, как он мне сам скажет, что хочет учиться и готов ради этого без принуждения плыть в Ильинск, я его возьму на «Врунгель». Ежели ваше величество оплатит дорогу — пассажиром, причем хоть в люксе, а коли нет — на крейсере есть вакансия юнги.

— Как сам я юнгой ходил, так и Алеша пусть попробует, — кивнул царь и вдруг подмигнул Игнатьеву. Господи помилуй, что теперь будет-то?

Герцогу тоже было любопытно. Решится ли Алексей уже сейчас противиться воле отца или, согласившись, сбежит где-нибудь по дороге в Австралию? Разумеется, ему представится такая возможность, и не один раз, а утечка информации для всех желающих помочь наследнику русского престола будет запущена завтра же. В то, что царевич Алексей по своей воле искренне захочет постигать науки в Ильинском университете, герцог Алекс Романцев не верил.