Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 10

И сделала глоток.

Сигизмундыч что-то говорил, она отвечала. И на лице шефа застыло странное, почти угодливое выражение, которое заставило всех тренеров, забыв о делах, прикипеть взглядами к стеклу.

Зарайская смеялась в ответ и запрокидывала голову, открывая тонкую шею с просматривающимися едва напряженными жилками. Закинула ногу на ногу, и длинная, расходящаяся солнцем юбка тяжело осела вокруг лодыжки. Носок туфли закачался скорее любопытно, чем испуганно. Она опустила голову набок и оперла на руку — длинные белые волосы упали на плечо, закрыв лицо. Но, несомненно, она смеялась.

Белый пуловер облегал острые плечи и маленькую, практически отсутствующую грудь. Покачивалась нога в туфле с острым невысоким каблуком.

И все уже понимали, что Зарайская пройдет.

А Сигизмундыч и не стал бы всерьез собеседовать подстилку кого-то из высшей дирекции.

Была у шефа забавная черта. Которая весьма раздражала Дебольского. Тот патологически лебезил перед начальством. То есть Сигизмундыч мысли не допускал, что человек, стоящий ниже рангом, может быть умнее или компетентнее того, кто выше.

Смешно было слушать, как он с придыханием говорил, что стратегическое мышление и настоящие умы — это там, и при этом указывал пальцем в потолок.

Собственные подчиненные в этом смысле были для него не люди. Но теперь все любовались тем, как стелился он перед той, чьей основной заслугой в компании пока было то, что она лежала под кем-то из высшего руководства.

А Зарайская смеялась.

И сегодня тоже. Она сидела в шефском кабинете, откинувшись на спинку кресла, снова держала в руках стаканчик с кофе, который Сигизмундыч принес ей самолично, и мило беседовала, по всей видимости, о каких-то незначительных мелочах. Например, о том, что остальным кандидатам пора звонить отбой.

Эта почетная обязанность легла на плечи тренеров, как, впрочем, и всегда. Шкафу в красных кедах звонил Попов, и тот наверняка почувствовал облегчение. Второго и третьего отбрил сам Дебольский: не запомнив, впрочем, ни слова из этих рутинных разговоров.

Через стекло шефской стены он видел, как качает головой Зарайская. И подносит стаканчик к ярко-красным накрашенным губам. Говорит что-то неизвестное ему.

— А? Что? — внезапно заметил он, что рядом уже давно стоит и смотрит в ту же сторону Антон-сан.

— Я говорю: балаган, — тяжелым грудным голосом высказал свое весомое мнение тайм-менеджер. — Профанация это все. Ты глянь, шеф перед ней дугой гнется. — И вдруг усмехнулся, Дебольский с удивлением прикипел взглядом к всегда невозмутимому круглому лицу Антона-сан, сложившему подобие улыбки. — Ему же с самого начала надо было эту телку в отдел протащить. Она и прошла. А остальные так: сделайте нам красиво. Говорю ж, профанация, — заключил тайм-менеджер и сгрузил на стол Дебольского стопку листов: — Просмотри, я тут выписал рестораны, тут по ранжиру — сто шестьдесят, тут по цене — сто тридцать, остальные я отсеял, по общим условиям и еще…

Если бы подбор ресторана для корпоратива поручили Дебольскому — он бы нашел три первых попавшихся, спросил совета у Попова, который занимался этим в прошлый раз, декоративно разложил рекламные плакаты в художественном беспорядке, потом с уверенным видом предложил шефу и шепотом, говорящем о наличии каких-то агентурных сведений, намекнул, что вот именно верхний — самый подходящий, просто волшебный вариант. И цена, и качество, и престиж. Решил бы вопрос малой кровью и за полчаса.

Только Антон-сан мог потратить трое суток на то, чтобы перебрать по ранжирам триста двадцать ресторанов и составить список из ста шестидесяти.

— Ты посмотри, может, я какой-то еще упустил, если что — ты сам включи и шефу представь.

— Непременно, — кивнул Дебольский. С полным на то основанием глядя на стену шефского кабинета.

7

Появление Зарайской так и осталось единственным заметным событием на неделе. После ее ухода — а шеф самолично проводил до самых дверей — ничего сколь-нибудь стоящего не произошло. И контора погрузилась в привычное уже вязко-дремотное оцепенение.

О директорской Зарайской никто больше не упоминал: единственный момент, когда прозвучало ее имя, был уже в выходные, в сауне. Куда Дебольский пришел, отговорившись перед Наташкой тем, что неудобно отбиваться от коллектива. Посидеть с коллегами — это же часть корпоративной этики: знакомства, связи: «а на такой работе, где социальный контакт имеет особо важное значение…»

В парилке тлели уже чуть тепленькие. Дебольский даже подумал, что это совсем не дело. Ну потом — после — это ладно. Но до: так ведь можно и удар заработать. В ушах густо и тяжело шумела кровь. Уже даже слегка плыло перед глазами. Но он мужественно — чтобы не отставать от остальных — сидел на верхней полке. В треугольной войлочной шапочке, в какой любой вменяемый человек ощущает себя немножко идиотом; и потел.

— Так с кем она спит? С Майоровым? — Как сквозь жестяной таз доносился до Дебольского разговор. Кто сказал, что сплетничать любят бабы? Больше всего сплетен в мужском коллективе: тут от них не продохнуть.

— Да ну иди ты, кому он нужен, чтобы еще бабу его в контору волочь, — хохотнул Лешка Климчук и поддал пару — сразу обожгло нос и пальцы ног: они будто закипели, но Дебольский стерпел. Сухие мощи Климчука разогрелись, покраснели, и костлявые плечи с пустоватыми, лишенными мышц руками покрылись крупными каплями пота. — Фух, хорошо. — Тяжело опустился он на скамью.

— А я считаю: это непорядочно, — подал голос Попов. Тоненький и недовольный. Он сидел на нижней полке — из предосторожности, — потел лысиной, по привычке поправлял снятые в предбаннике очки. — Это же неправильно, да и вообще…

Попов был единственным, кто не принял перед парилкой сто грамм коньяка, и потому, надо полагать, рисковал меньше остальных.

— А чего? — хохотнул уже порядком разомлевший Желтый: он вроде приехал уже слегка хороший и на такси. — Телка зачетная. Только ты на Майорова не греши. — Иногда Дебольскому казалось, что над каждым клерком в конторе есть свой «директор». Кому как не ему было знать, что при приеме «директор» звучит как-то солиднее, чем «начальник направления». Можно было понять, почему у каждого продукта был свой «ди-рек-тор». А подумали почему-то на Майорова, хотя он и вел-то всего лишь гели-мыло, как про себя говорили мужики: «мыльно-рыльное». Просто Майоров был не женат; ну так разве это показатель? Разумеется, нет. Желтый поднял палец: — Бери выше. — Он по привычке указал на потолок. Как будто на верхнем этаже сауны были не массажные кабинеты, а сидело их директоральное начальство.

И шепотом, одними губами, обозначил чью-то фамилию. Мужики загоготали, до Дебольского сквозь густой тяжелый банный дух, как сквозь вату, донеслось:

— Да ты че?

— Сам? Серьезно?!

— А откуда знаешь?

— Охренеть!

— Агентурные сведения, — веско оборвал Желтый. И с кряхтением поднялся со скамьи: — Все, мужики, я сваливаю. А то упаду.

Вслед за ним с облегчением потянулись и остальные. Полотенца, обмотанные вокруг мужских задниц, успели промокнуть насквозь.

Домой Дебольский приехал ночью и, что называется, «на бровях». Успев нечувствительным образом где-то одолжить Лешке Климчуку:

— But it’s going through my mind,

That she’s always in your mind, — еще «пять рублей» «до завтра». Наташка, посмотрев на него в дверях, только усмехнулась и обозвала дураком.

По молчаливой договоренности Дебольский считал себя вправе надираться до свинского состояния три-четыре раза в год. Главное, чтобы не в священные дни: неделю вокруг Наташкиных и Славкиных дней рождения.

В воскресенье он умирал с похмелья и ломал голову: на кой черт вообще в этом участвовал. Он почему-то всегда потом сожалел, но никогда не мог отказаться, будто мужские пьянки были самым захватывающим в его жизни. В пагубном сочетании с парилкой коньяк протравил печень, высушил рот и оставил тянущее чувство тошноты.