Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 15

И Дебольский правда почувствовал, что да — есть он хочет. А еще нестерпимо хочет спать. После одиннадцати часов за рулем.

В квартире Наташкиных родителей за двенадцать лет почти ничего не изменилось. Все те же стеллажи, упирающиеся в высоченные потолки. И книги, книги. Он никогда не понимал, как маленькие и полные тесть с тещей достают тома с верхних полок.

Звенящая тишина отдавала чем-то больничным. На стенах висели картинки и фотографии. И стоял давно привычный запах. Каждое жилье пахнет по своему, и обонятельное лицо дома никогда не меняется. Пока не меняются жильцы.

Когда-то попасть в эту квартиру было для Сашки равносильно прикосновению к святая святых. В этот замкнутый, закольцованный в собственной жизни дом его долго не допускали. Понадобилось встречаться с Наташкой почти полгода, чтобы она однажды, волнуясь до взмокших ладоней, не пригласила его знакомиться с родителями.

И тогда он увидел эту квартиру точно такой же, как сейчас.

Перед Дебольским стояла тарелка с оладьями. Наташкина мать готовила их всегда, сколько он ее помнил. Пышные, легкие — таких он больше нигде не пробовал.

Из коридора доносился голос соседки, и он тоже был смутно знакомым. Старческий перхающий шепоток то ли сетовал, то ли упивался:

— Ой, Роза Павловна, Роза Павловна, как же так… это надо же… и как быстро ведь. Ведь только два дня назад… а вот теперь…

И Дебольского посетило какое-то странное чувство: будто он здесь и в то же время не здесь. Все родное, знакомое. Уже столько лет виденное и чувствованное. Но чужое. Словно он смотрел со стороны. И впервые наблюдал суетливо-угодливую, наивно-лицемерную Наташкину мать. Эту чистую — чрезмерно — угнетающе правильную квартиру. Пышные, один к одному, идеально ровные оладьи.

Дебольский вдруг осознал, что ему совершенно не хочется есть. И сидеть на этой кухне. Потому что это не его горе, не его слезы. В этой юдоли скорби он чувствовал себя не в своей тарелке. Не хотел плакать и сочувствовать. Он провел одиннадцать часов за рулем и хотел только одного: спать.

Бесшумно, чтобы никому не попасться на глаза и избежать назойливой заботы, он вышел из кухни, обогнул комнату с напоказ простертым на табуретках гробом и уселся в кресло, чисто по-питерски стоящее в длинном, нелепо непрактичном коридоре. Да так и уснул.

Сквозь сон уже слыша:

— Наталья! — звенящим шепотом говорила Роза Павловна, — Наталья, — только она называла жену этим несуразным жеманным именем, — видишь, Сашенька в кресле уснул. Ну укрой же пледом, сквозит!

Разбудил его телефонный звонок. Он раздался прямо над ухом. Непривычный звук обычного домашнего телефона. Даже его родители уже давно отключили этот атавизм, чтобы не платить за бессмысленное пользование бессмысленным агрегатом и надоедающие рекламные звонки и социологические исследования.

А у Наташкиных родителей домашний телефон все еще стоял.

На тумбе рядом с креслом, в котором уснул Дебольский.

И он, не до конца еще проснувшись, машинально поднял трубку. Конечно, просили то ли тещу, то ли тестя. И по какой-то ерунде: кто-то из соседей по дачному участку. Явно не ко времени и не к месту, и Дебольский в некотором раздражении отрезал:

— Простите, вы сейчас не вовремя. Здесь похороны. Умерла Любовь…

И запнулся, забыв отчество покойной старухи.

10

К вечеру квартира заполнилась народом. Пчелиным гулом: глухим, в полутон. Когда говорят разом все, но разобрать отдельные слова невозможно. Какие-то люди, большую часть которых Дебольский раньше видел, но не помнил, переговаривались соответствующими ситуации скорбными голосами, стоя по углам и опустив головы.

Дежурно плакали у гроба. И снова расходились разговаривать по углам. Потом долго толклись в квартире, чем-то занятые, имея какую-то важную причину оставаться здесь.

Некоторые, напротив, как и он, тяготились обстановкой. Хотели поскорее уйти и пытались нащупать тонкие грани приличия. Мужчины в основном выходили на балкон или проводили время куря на улице. Женщины с чувством предавались всеобщему театру страдания.

Хотя на деле, судя по всему, никому уже — кроме самых близких — не было жаль этой старухи. В последние годы впавшей в горестный старческий маразм, тяжелым ярмом повиснув на следующих поколениях. И Роза Павловна, которая, в отличие от Наташки, жила с матерью, либо плакала неискренне, либо не плакала вовсе. И в слезах этих было — не могло не быть — естественное человеческое облегчение.

Дебольскому стало скучно и нудно. Он не знал куда себя деть и тяготился невозможностью побриться, впопыхах не прихватив бритвенных принадлежностей. Да и ванная все время была занята: столько народу слонялось по дому. Проклюнувшаяся черная щетина раздражала его и заставляла чувствовать себя неуютно. Он сделал карьеру на работе с людьми, внешний вид для Дебольского был визитной карточкой: любое несоответствие стандарту уже выбивало из колеи.

Впрочем, большую роль тут сыграло обилие народа и неумение ничем себя занять. Кто-то с ним здоровался, обнимал:

— Ой, Сашенька, вы так осунулись. Вы приехали на машине? А где Наташа? Как ваш Славочка? — А он отговаривался, отсылал к жене. И некоторое время мучился, пытаясь припомнить, с кем только что беседовал.

Единственным определенно знакомым лицом была Зарина Юрьевна — двоюродная сестра Наташки. Приметная, красивая баба, которую он знал еще с молодости (Роза Павловна тогда очень возражала против того, чтобы Саша знакомился с Наташкиной сестрой, знал ее подруг и вообще — чтобы неподалеку случались другие девушки), но тем не менее несколько раз они катались втроем по каналам, а как-то даже ездили вчетвером на дачу: Дебольский, его будущая жена, вот эта самая Зарина и ее тогдашний парень (как того звали — теперь было не упомнить).

Зарина была женщина приметная. Своеобразно, но красивая. С подмесью еврейской крови, и потому невзрачные в общем черты лица компенсировал чарующий взгляд огромных, на пол-лица глаз. Карих и бездонных, в которых тонули все мужики без разбора.

Впрочем, больше Дебольский обрадовался не волоокой Зарине, с которой только дежурно перебросился: привет — как дела (что не помешало ему лишний раз обратить внимание: да, глаза, какие глаза!), — а ее мужу.

Пожав ему руку, Дебольский вздохнул с облегчением. Это уже была компания: в которой можно тактично отойти в угол, не мешаясь со всем этим горюющим гомоном, покурить, что-нибудь обсудить. Выдохнуть. Он, конечно, не очень хорошо знал этого Темура Шахназаровича, но неужели два мужика не найдут общих тем для неторопливого разговора, чтобы скоротать время.

Похороны, как и положено, были назначены на следующее утро. У подъезда, припертая к стене, всю ночь стояла красная с черным крестом крышка гроба.

Поутру четверо мужчин, в том числе и Дебольский, вынесли ритуальный ящик со старухой на улицу — поставили на две табуретки. И началось краткое прощание.

Странно, но сегодня Дебольскому все казалось каким-то еще более ненастоящим. Если вчера близость события оставляла свой отпечаток, искренность переживаний еще висела в воздухе. То сегодня, по прошествии суток, эмоции приобрели какой-то ненатуральный, скорее приличествующий вид. Люди устали плакать. Женщин больше заботило, как все пройдет: хорошо ли вырыли могилу, не стоит ли в ней вода — вечная питерская драма, — как не перепутать по незнанию ритуалы, перекреститься правильным числом пальцев. Роза Павловна то и дело нервно поглядывала на мужа, беспокоясь из-за кафе и поминок.

Дебольский мерз.

Ему стало холодно еще тогда, когда он только вышел из дома. Неожиданно нагрянувшее тепло превратило снег под ногами в жидкое грязное месиво, от которого моментально промокли ноги. А промозглый ветер сводил на нет все потуги смурного, плохо просматривающегося солнца. Задувал под куртку, нестерпимо колол лицо и руки.

Хоронили на Волковском. Когда-то, когда они еще только встречались с Наташкой, им приходила дикая идея пойти на свидание на кладбище. Молодость, что поделать. Тогда они, выйдя со станции Бухарестской, шли мимо трассы пешком. По узкой дорожке вдоль забора. И проезжающие машины обдавали их брызгами грязи из огромных, разливавшихся болотом луж.