Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 29

— Красивые цветы, — голос ее стал чуть насмешливым. В нем засквозила нотка жалости: — Это была вся твоя зарплата?

И Дебольский подумал: о каком букете речь? Том, что был в первый день? Тогда про зарплату можно поверить. Или это про появившийся после приезда из командировки? А может, про какие-то совсем другие цветы, о которых он не имеет понятия. Которые дарили ей дома, в ресторане, которые чахли на заднем сиденье чьей-то машины.

И перед глазами встала Лёля Зарайская, сминая локтем хрустящую фольгу, сбрасывающая букет на пол, покрытый резиновым ковриком. Откидывающаяся на спину, беззащитно заводящая за голову руки. Колени ее согнуты и разведены, безобразно-цветастая юбка разметана по кожаному сиденью чьей-то машины.

— Ты в самом деле хочешь спросить меня об этом? — Зарайская подалась вперед и оперлась на локоть. Глаза ее скользили по Дебольскому, не видя его. — Хочешь спросить, как у меня дела? И мне в самом деле нужно ответить?

На мгновение она замолчала, тонкие нервные пальцы перебрали по воздуху, и шнурок закрутился вокруг костяшек.

— Нет, — покачала она головой, — я думаю, ты скучаешь. И хочешь меня увидеть, только не знаешь, как это сказать.

Тонкие губы сложились в узкую полоску, края их чуть приподнялись в ожидании. Зарайская несколько секунд слушала, прежде чем сказать:

— Пожалуй, не занята. — Перед тем как ответить, ей пришлось на мгновение задуматься.

Дебольскому снова отчетливо представился кожаный автомобильный салон.

— Да, — на этот раз сомнение заняло у нее чуть больше времени, — ты можешь довезти меня до дома.

И мысль эта показалась неожиданно странной. Сама идея, что у Зарайской где-то есть дом. Дебольский поймал себя на том, что даже не думал о том, что она тоже где-то живет.

Или дома нет? И она только появляется по утрам на пороге конторы, источая горько-сладкий запах духов, раскачиваясь на острых каблуках, заставляя приглядываться к темной отметине ее пупка под водолазкой.

Зарайская неожиданно резко рассмеялась, и он вздрогнул, вырванный из своих мыслей. Она теперь сидела, откинувшись на спинку стула, и по легкому покачиванию плеча можно было почувствовать, как поводит вперед-назад ногой. Наверняка, играя полуснятой туфлей.

В лице Лёли и глазах цвета воды теперь плескался смех. И, казалось, неизвестному собеседнику, наконец, удалось сказать что-то такое, что взбудоражило ее.

Зарайская ушла, оставив на столе вилку в липких потеках карамели.

А Дебольский остаток дня думал о любопытстве. О мелочном человеческом желании заглянуть в замочную скважину чужой жизни, чтобы узнать: а как там? А как ведет себя женщина, которой вечером предстоит свидание. Или постель? Можно ли различить это со стороны?

Вечером за Зарайской приехало обычное белое такси. С грязными потеками по бокам и световым коробом на крыше. У передней его двери мялся в ожидании высокий широкоплечий парень в приталенной короткой дубленке. Которая делала его фигуру почти античной, а осанку как раз на грани между вызывающей восторг и смешной. Волосы парня — густые черные кудри — спускались почти до плеч и придавали всему облику нечто мефистофельское.

Парень взволнованно и нетерпеливо поглядывал на вращающиеся двери. Пока на ступенях, застегивая короткое пальто, не показалась Зарайская. Мефистофель засуетился. Вытащил с заднего сиденья такси букет.

Простой букет алых роз. Пятидесяти или шестидесяти. Или ста.

Огромный парень, краснея щеками, протянул их легкой, летящей Зарайской. И только на мгновение прижал руку к ее спине. Поцеловал в щеку, для чего ему пришлось наклониться.

И галантно открыл заднюю дверь, подержав исполинский букет.

[1] Анна Ахматова.

18

Дома у Дебольского стояла ровная, уютная тишина. Наташка, закинув на кухонный диван ноги в хлопковых шароварах, уткнулась в компьютер. И почти наверняка работала.

На столе перед ней стояла огромная, с Наташкину голову, кружка кофе.

— Привет, Изнуренков, — бросила жена и улыбнулась. На голове у нее торчал неровный пучок, собранный нелепо и забавно, только для того, чтобы волосы не лезли в глаза. Майку, которая обтягивала слишком большую Наташкину грудь, Дебольский видел на ней уже тысячу раз. И, кажется, даже сам дарил.

— Есть будешь? — спросила в ответ на его дежурный поцелуй, попавший куда-то в макушку.

Дебольский промычал что-то невразумительное.

— А Славка где?

— Уроки делает, — пожала плечами жена и, оторвавшись от компьютера, принялась разогревать давно остывший ужин. По полу уютно зашелестели длинные штанины. — Ты знаешь, — заговорила она и сосредоточенно свела брови к переносице, как делала всегда, когда считала тему серьезной, — к нам сегодня Евгений Макарыч заходил. — Бросила через плечо взгляд на Дебольского. И он кивнул, подтверждая, что слушает.

Слушает очень внимательно.

— Он же офтальмолог, — она положила крышку кастрюли — на специальное полотенце, чтобы на столешницу не капал конденсат, — дернула дверцу микроволновки, — ну, я ему еще раньше рассказывала. Про Славку. Так он сегодня сам подошел, спросил: что и как. Он советует…

Дебольский почувствовал, что мысли его расползаются. Он тяжело откинулся на спинку теплого дивана. Навалилась вдруг вся дневная усталость. Слушать стало тяжеловато. И все это обговаривали уже сто раз. А сейчас он с некоторым удивлением поймал себя на мысли, что ему совершенно не хочется заниматься этой операцией. И не потому, что страшно класть Славку под нож. А просто не видел в этом смысла. Какие-то больницы, какие-то операции. Сейчас сама идея показалась ему абсурдной.

Ну ходит парень в очках, ну и что? И миллионы людей ходят. И он сам — Дебольский — скорее всего через пару лет тоже будет вынужден заказывать себе линзы. А то, что Славка вырастет, и будут какие-то проблемы с коммуникабельностью, комплексы — это показалось еще бесконечно далеким. Да и тоже не таким уж важным. Справится. Сколько проблем мы сами выдумываем себе на пустом месте.

— …он говорит, что может даже клинику посоветовать, — услышал он голос жены и понял, что давно уже не вникает в смысл говоримого. — И даже если мы Славку привезем утром, то вечером можно будет забрать. И…

— Погоди, я умоюсь, — перебил он на полуслове и поднялся.

Ванная в доме Дебольских была его гордостью. В свое время он угрохал чертову кучу денег, чтобы поменять стояк и трубы, установить самую лучшую итальянскую сантехнику — Славка уже успел оторвать шланг душа, и тот пришлось заменить, — сделать сложную систему многоуровневого освещения, которой никто никогда не пользовался. Только они с Наташкой пару раз в самом начале, когда ванная еще пахла клеем и затиркой, включали его вкупе со свечами, чтобы романтически потрахаться в ванне. Потом стало казаться, что в этом слишком много лишних телодвижений.

Да и переключатель барахлил.

Дебольский включил подсветку бритвенного зеркала и пустил воду. Лицо его в искривленной линзе, выпячивающей малейшие недостатки, казалось нездоровым и одутловатым. Он отщелкнул колпачок баллона с пеной, намазал одну щеку, ощутив неприятное холодное покалывание.

Вода в кране журчала, исчезая в узком сливе, а Дебольский все не брался за станок.

Лёлька надрывно дышала, прижатая Сашкиным телом. И билась-билась острыми худенькими лопатками о щербатые иссушенные доски. Тонкие губы ее подрагивали, трепетали, блестели капельками пота. Золотистые веснушки млели от тлеющего в ней тепла.

Сашка задыхался. Судорожно толкаясь между доверчиво разведенных Лёлькиных колен. Сжимая вспотевшими руками взволнованные бедра, разводя их в стороны. Задирая согнутую коленку себе подмышку, перехватывая скользящими пальцами, утопая в Лёлькином запахе моря и солнца, притискивая ее к себе.

А Лёлька, балансируя на одной ноге, вскинув руки над головой, прижав кисти к стене, дрожно, томно жмурила глаза. И то задыхалась, подергивая губами, стискивая зубы, то почти не дышала, мерцая кончиком розового языка меж зубов. С приоткрытых губ ее не срывалось ни звука, ни стона. Ребра терлись о хлипкую деревянную стену сарая. Елозили по ней, оставляя царапины на тонкой коже, но Лёля только поводила подбородком из стороны в сторону, кривила губы в гримасе удовольствия.